⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
От автора
Дорогие друзья,
Прежде чем продолжить, напомню тем, кто подключился к истории позже: перед вами не плод фантазии. Это отчёт о моей работе, изложенный в художественной форме.
Ко мне обратилась женщина — в этом рассказе я называю её Риной. На ней оказалось тяжёлое кармическое отягощение, причина которого лежала не в нынешней жизни и не в роду, а глубже — в прошлом воплощении души. По её просьбе я вышел в Хроники Акаши и увидел то, о чём рассказываю вам уже четыре главы: жизнь безымянной цыганской девочки, которая выросла ничьей при чужом таборе, получила имя Груша от лесной ведьмы Устиньи, а потом стала княгиней Аграфеной Дмитриевной Заозёрской. В этой последней главе я расскажу, чем эта жизнь закончилась.
Имена и места изменены. Кое-где я договорил за героев их мысли и слова, которых видеть не мог. Но события и поступки — из Хроник, так, как я их видел.
✦ ✦ ✦
Часть тринадцатая. Костёр
Четыре года Груша прожила вдовой.
Хозяйничала, считала, распоряжалась, принимала управляющего с отчётами, ездила в имение проверять урожай, — и всё это делала толково, цепко, без промаха, как всегда. Прислуга её побаивалась. Управляющий докладывал стоя. Марфа ушла на второй год после смерти барина, — собрала узел, поклонилась и уехала к родне в уезд, и Груша её не удерживала.
Со стороны всё выглядело благополучно. Молодая вдова, тридцати с лишним лет, при деньгах, при имении, при почёте.
Но по ночам, когда дом затихал и прислуга расходилась по комнатам, — Груша сидела в кресле у окна и слушала тишину, и тишина была не пустая. В тишине ворочались камни.
Бес за левым плечом стал напоминать о себе. Не словами — слов между ними давно не было, — а иначе: сны стали тяжёлые, чёрные, с запахом земли и с голосами, которых она не узнавала; по утрам просыпалась мокрая и разбитая, как после работы. Иногда среди дня, в самом обычном месте, — её вдруг обдавало холодом, коротким, знакомым, из-за левого плеча, — и она замирала, и стояла, и ждала, пока отпустит.
И ещё — книга.
Книга лежала под кроватью, завёрнутая в тряпицу, в том же виде, в каком Груша забрала её из Устиньиной избы пятнадцать лет назад. За все эти годы она раскрывала её, может быть, десять раз. Книга лежала и ждала. И Груша знала — чувствовала кожей, как чувствуют сквозняк, — что в книге живут те, кого она не звала и кого не кормила, и что они ждут тоже.
Она могла бы передать книгу. К ней по-прежнему, раз в месяц, приходили женщины — за травами, за настойками, за советом, — и среди них наверняка нашлась бы такая, у которой есть дар. Груша их видела: одна — попадья из слободы, тихая, с длинными пальцами и с тем особенным взглядом, по которому ведьма узнаёт ведьму; другая — купчиха-вдова из соседнего уезда, настырная, приезжавшая дважды и спрашивавшая не о травах, а о книгах. Можно было передать любой из них. Можно было оставить книгу в лесу, у Устиньиной избы, — изба стояла ещё, — и книга нашла бы себе хозяйку: такие книги находят.
Но Груша не передала.
✦ ✦ ✦
В один тёмный ноябрьский вечер, когда за окнами мело и дом скрипел по швам, — Груша спустилась в кухню.
Прислуга уже спала. Печь ещё была тёплая, угли дышали красным. Она постояла перед печью, глядя на угли, — и поднялась к себе.
Достала из-под кровати книгу.
Она лежала в руках тяжело, — тяжелее, чем должна была бы весить книга в кожаном переплёте. Груша стояла с ней посередине комнаты и вспоминала, как Устинья протянула ей эту книгу в лесной избе, обеими руками, торжественно, как протягивают икону.
«Береги. Это не моё и не твоё. Это передано через руки, и каждая рука отвечает за следующую».
Груша помнила каждое слово.
Она понесла книгу вниз. Прошла через тёмную столовую, через кухню, — и остановилась перед печью. Угли ещё горели. Груша присела на корточки, раздвинула кочергой золу, положила книгу на угли — и стала смотреть.
Книга не загорелась сразу.
Сначала переплёт почернел по краям, потом кожа вздулась пузырями, потом тонкий дымок пошёл из-под застёжки, — а потом, разом, книга вспыхнула, и пламя было не жёлтое, не рыжее, а зеленоватое, — и от этого пламени по кухне пошёл запах, которого Груша не знала: сладкий, тяжёлый, как горелая трава, смешанная с чем-то звериным. И в этом пламени, — она видела ясно, потому что глаза у неё были привычные к таким вещам, — метнулись тени: не одна и не две, а много, тонкие, быстрые, — и ушли через дымоход, одна за другой, вверх, в ноябрьскую тьму, в метель.
Книга догорала.
И тут Груша почувствовала то, чего не ожидала.
Сначала — холод. Не тот привычный, из-за левого плеча, а другой, — со всех сторон разом, как будто стены дома раздвинулись и впустили зиму. Потом — звук: тонкий, высокий, на самой грани слышимости, — как скулят голодные собаки за околицей, только не собаки, и не за околицей, а здесь, в доме, в стенах, в полу, в потолке. Бесы, вылетевшие из книги в трубу, вернулись — и были в ярости.
Груша выпрямилась.
Она стояла посередине кухни, в ночной рубахе, босиком на холодном полу, — и чувствовала, как воздух вокруг неё сгущается и темнеет, как будто кто-то невидимый сжимает комнату в кулак. Свеча на столе мигнула и погасла. Угли в печи вспыхнули ярко — и тоже погасли, разом, все, как будто кто-то плеснул воды. Темнота стала полной.
И в этой темноте — голоса. Много. Хриплые, свистящие, злые.
Её сдавило. Грудь перехватило так, что она не могла вдохнуть, — горло сжалось, ноги стали ватные, и по всему телу прошла волна такого холода, от которого не дрожат, а немеют. Что-то навалилось на неё сверху, тяжёлое, невидимое, — и стало давить, медленно и уверенно, как давит земля на гробовую крышку.
Она рванулась — не умом, а телом, — как рвётся зверь из капкана.
Она не побежала — она пошла. Быстро, не оглядываясь, через тёмную кухню, через столовую, в переднюю, — на ходу сорвала с вешалки первую попавшуюся шубу, накинула поверх рубахи, сунула босые ноги в чьи-то сапоги у двери — и выскочила во двор. Метель била в лицо, снег залеплял глаза. Она добежала до конюшни, рванула дверь, — кони стояли и дрожали, и храпели, и косили глазом, потому что чуяли то же, что чуяла она.
Кучер спал над конюшней. Груша закричала ему — впервые в жизни закричала так, как не кричала никогда: запрягай! сейчас! немедленно! — и голос у неё был такой, что кучер скатился по лестнице в одном исподнем и стал запрягать, не спрашивая.
— Куда, барыня? — крикнул он уже с козел.
— В Покровскую обитель! По западной дороге! Гони!
Через десять минут повозка вылетела со двора в метель.
Груша сидела внутри, вцепившись в стенку, — и с первой же минуты поняла, что они не одни.
Кони почуяли раньше: ещё со двора рвались из постромков, храпели, косили глазом в темноту, — а теперь, на дороге, пошли таким аллюром, какого кучер от них не видел за десять лет. Бежали сами, без кнута, без понукания, — бежали так, как бегут лошади, за которыми гонится то, от чего нельзя уйти.
Первые вёрсты — ничего. Только метель, только скрип полозьев, только свист ветра в щелях повозки. Потом — треск. Сухой, короткий, как будто в лесу по обе стороны дороги кто-то ломает деревья. Треск шёл справа, потом слева, потом сразу отовсюду, — и в этом треске, на самом дне его, сидел вой, тонкий, высокий, на такой ноте, от которой в зубах ломит.
Груша прижалась к стенке и перестала дышать.
По правой обочине мелькнула тень. Не человеческая, не звериная, — длинная, текучая, как будто кусок темноты оторвался от леса и побежал рядом с повозкой. Мелькнула — и пропала. И тут же слева — ещё одна. И ещё. Тени появлялись и исчезали, как появляются и исчезают рыбы под водой, — то вынырнут, то уйдут вглубь, — и от этого мелькания делалось хуже, чем если бы они просто бежали рядом: потому что непонятно было, где они сейчас и откуда прыгнут.
Потом тени сгустились — и стали волками.
Серая стая, по обе стороны дороги, — бежала молча, ровно, на расстоянии броска. Кони заржали так, что кучер выронил поводья. Подхватил, натянул, — но кони его уже не слушали.
Волки бежали версту, две, три, — а потом разом растворились в метели, как будто их не было. Стало пусто. Тихо. Только ветер.
И от этой тишины стало ещё страшнее.
Потому что через минуту ветер закрутился столбом, поднял снег с дороги и ударил в повозку сверху. Повозку тряхнуло так, что треснула дуга; что-то тяжёлое обрушилось на крышу, — Груша вскрикнула, — и в вихре, в снежном столбе, она услышала голоса: хриплые, свистящие, злые, — те самые, что были в кухне. Голоса орали так, как орут обворованные, которым показали вора, — и шли не через уши, а через кожу, через кости, через затылок.
Потом опять тишина. Потом опять треск в лесу. Потом — удар в дверцу повозки, такой, что дерево треснуло и внутрь сунулась морда, серая, мокрая, с оскаленными зубами, — и тут же отдёрнулась. Потом — ещё удар, с другой стороны. Повозку мотало. Кучер орал. Кони хрипели.
Так — волнами. То накатит, то отпустит, то навалится снова. Тени, волки, вихрь, голоса, треск, удары, тишина, — и опять тени, и опять вой.
А потом — разом — всё кончилось.
Волки растворились. Тени пропали. Вой стих. Метель продолжалась, но в ней уже не было ничего, кроме ветра и снега, — обыкновенная ноябрьская метель, и всё.
Груша поняла: близко.
И правда: через четверть часа кучер, серый, с трясущимися руками, увидел впереди, в темноте, монастырскую колокольню, — и заплакал.
Груша вышла из повозки у ворот, постучала.
Открыла послушница — заспанная, молодая, в накинутом платке. Посмотрела на барыню в шубе, в валенках, с белым лицом, — и побежала за настоятельницей.
✦ ✦ ✦
Мать Серафима, настоятельница Покровской обители, женщина сухая, старая и проницательная, вышла к гостье через четверть часа.
Груша стояла в привратной, не раздеваясь, — и дрожала. Не от холода. За стенами монастыря было тихо: ни холода, ни голосов, ни свиста. Стены держали.
Мать Серафима посмотрела на неё долгим взглядом, — тем взглядом, каким настоятельницы смотрят на женщин, приезжающих ночью без предупреждения, — и спросила коротко: от чего бежите?
Груша ответила: от себя.
Мать Серафима кивнула. Она слышала это не в первый раз.
Груша осталась.
Осталась, потому что за стенами было безопасно, — и потому что заплатила. Заплатила щедро: драгоценности покойной первой княгини, привезённые с собой в сундучке, — жемчуг, рубины, изумруды, — отдала настоятельнице в первый же день, все до единого. На эти деньги можно было отстроить монастырь заново. Мать Серафима приняла дар молча, пересчитала и спрятала. Вопросов больше не задавала.
Через полгода послушничества Груша приняла постриг.
Княгиня Аграфена Дмитриевна Заозёрская, урождённая мещанского сословия, стала инокиней Евпраксией.
Четвёртое имя. Безымянная цыганская девочка. Груша. Аграфена Дмитриевна. Евпраксия. Ни одно из четырёх не было её настоящим.
Всегда чужая.
✦ ✦ ✦
В монастыре Евпраксия прожила тридцать лет.
Через пять стала казначеей: считать деньги она умела лучше всех в обители, и мать Серафима это оценила сразу. Через десять, когда мать Серафима умерла, — сёстры выбрали Евпраксию настоятельницей. Не за святость, — святости в ней не было ни на грош, и сёстры это чувствовали, — а за хватку, за ум, за ту самую купеческую арифметику, которой она считала свою жизнь от самого начала.
Настоятельницей она была жёсткой, умной и жадной. Монастырь при ней разбогател: земли прикупила, мельницу поставила, скот развела, — и послушницы работали от зари до зари, и жили впроголодь, а казна росла. Сёстры её боялись. Епархиальное начальство уважало.
А по ночам к ней в келью приходил молодой конюх.
Звали его Алёшей; он был из местных, из деревни за рекой, — двадцатилетний, тихий, широкоплечий, с тем деревенским румянцем, который городские женщины замечают издалека. Евпраксия заметила его в первый же год. Позвала в келью — починить скамью. Скамья чинилась долго.
Связь их длилась годами, — десять, пятнадцать, двадцать лет, — и в монастыре об этом знали все и молчали все, потому что Евпраксия была настоятельницей и спорить с ней было себе дороже. Алёша старел при ней, как стареет дворовый пёс при хозяйке: тихо, послушно, не поднимая головы. Она его не любила. Он был ей нужен как тепло, как тело рядом, как доказательство того, что она ещё жива и ещё может.
Ни покаяния, ни раскаяния, ни перемены в ней за эти тридцать лет не произошло.
Свечи она ставила исправно. Молитвы читала по часам. На службе стояла впереди, прямая, с сухим лицом, — и сёстры, глядя на неё, видели настоятельницу; а то, что под рясой у настоятельницы жила всё та же Груша, — варившая яд для мужа и жёгшая книгу в печи, — об этом в обители не знал никто и догадаться не мог.
Она думала, что спряталась. Что монастырские стены встали между ней и Тёмными Силами навечно. Что за тридцать лет свечей и поклонов долг её растаял сам собой, как тает снег по весне. Что бесы устали ждать и отступились.
Как же она ошибалась.
✦ ✦ ✦
Евпраксия умерла на шестьдесят восьмом году жизни, в своей келье, зимой, при горящей лампаде.
Умерла тихо, как умирают люди, которые всю жизнь были сильными и не собирались умирать. Утром послушница принесла ей завтрак и нашла её в кровати с закрытыми глазами и со спокойным лицом, — как будто она просто заснула и решила не просыпаться.
Похоронили её при монастыре, на маленьком кладбище за оградой, рядом с матерью Серафимой. Поставили крест. Помолились. Записали в книге обители: «Преставилась мать Евпраксия, настоятельница, отдавшая тридцать лет служению обители».
Каждое слово в этой записи было ложью. Не мать — она никому не была матерью, ни в миру, ни в обители. Не служению — она служила себе, а обитель была ей крепостью, в которой она отсиживалась от того, что осталось за стенами. И даже имя — Евпраксия — было не её, как не были её и три прежних имени.
А в Хрониках Акаши, в той книге, которую я открывал в астральной библиотеке по просьбе женщины, называющей себя Риной, — было записано другое.
Договор с Тёмными Силами не расторгнут. Свечи без покаяния не гасят чёрной книги. Стены монастыря защищали тело, но не душу: душа оставалась должницей, и долг не уменьшился ни на копейку за все тридцать лет. Три предательства — сожжённая книга, нарушенный обет, обманутый бес — лежали в ней, как камни, и ждали.
Тёмные Силы не забыли. Тёмные Силы не простили. Тёмные Силы просто ждали, — потому что Тёмные Силы умеют ждать.
И через двести пятьдесят лет, в наши дни, в большой станице под Крымском, в Краснодарском крае, — среди тополей вдоль дороги, виноградников за околицей и людей, которые не помнили и не рассказывали о своих предках, — родилась девочка, которую в этом рассказе я называю Риной.
Мельница тронулась снова.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
