⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
Часть двенадцатая. Вдова
К утру она приняла решение.
Ласково поцеловала мужа за завтраком в висок, справилась о здоровье, — князь пожаловался на слабость, — принесла ему травяного чаю, села рядом, погладила по руке. А ночью, за левым плечом, она заговорила.
— Ты хотел семи поколений, — сказала она в темноту. — Возьму молодого, и будут тебе поколения, и всё как условлено. Только муж мой поперёк стоит, — а мужа надо бы куда-нибудь деть. Да и надоел он мне, старый хрыч, — храпит, кашляет, дышит в затылок.
Она сказала это ровным голосом, ясно, не сбиваясь, — и сама себе поверила ровно настолько, насколько нужно было, чтобы бес поверил тоже. А он поверил, потому что убедительно: молодой муж, здоровые дети, семь поколений, — всё сходилось.
— Тихо надо, — сказал бес. — Чисто. Чтобы никто не подумал ничего.
— Тихо, — согласилась Груша. — И медленно.
— Сделаем, — сказал бес.
И на этом они сговорились.
Груша лежала рядом с мужем и думала о том, как это сделать.
Можно было навести порчу на смерть — через кладбищенскую землю, через покойницкий крест, через могильную воду; Устинья такие способы знала и в книге они были записаны. Можно было болезнь наслать — тяжёлую, неснимаемую, через подклад или через вещь. Но и то и другое было непредсказуемо: организм сопротивляется, процесс затягивается на годы, — а может и вовсе не взять, если у человека сильный ангел-хранитель. Ей же нужно было не быстро, но и не на десять лет, — а в срок, который она сама определит.
Нужен был яд.
Медленный, незаметный, такой, от которого человек не падает замертво, а тает, — неделя за неделей, месяц за месяцем, — и в конце концов засыпает и не просыпается.
Травы она знала. Устинья учила её не только лечить, но и калечить, — и в чёрной книге, что лежала под кроватью, были записаны сборы, от которых здоровый человек угасает медленно и тихо, — и всё это похоже на обыкновенную старческую хворь.
Но нужна была точная пропорция, точный срок, точный способ подачи, — и тут без беса не обойтись.
✦ ✦ ✦
Бес назвал травы. Три травы — которые Груша знала ещё по Устиньиному учению, но которых сама никогда не варила, потому что незачем было. Наперстянка — сердечная, ланцетным листом, с медными колокольцами; её сушат корнем вверх, а варят по щепоти на кувшин, потому что больше — тут же убьёт. Аконит, он же борец, — синие шлемы вдоль лесной опушки; работает медленнее, слоями, копится в теле, выходит через пот и через сон. И третья — воронец, чёрные ягоды с горьковатой мякотью; не убивает сам, а сплавляет две первые в одно, и без него отвар работает грубо и быстро, а с ним — тонко и в срок.
Всё это росло в двадцати верстах от города, в имении Заозёрском, — в лесу за прудом и по опушкам.
Груша сказалась мужу, что хочет пожить в имении неделю: воздух там свежий, а в городе тесно. Князь только обрадовался: поезжай, отдохни. Она села в карету, взяла с собой одну старую горничную, из молчаливых, и уехала.
В имении Груша прожила неделю. Днём гуляла в саду. Ночью — уходила в лес одна, без свечи, при полной луне, и собирала. Наперстянку взяла с корнем и с цветом; аконит — только корень; воронец — ягоды и стебель. Всё это она сушила в старой бане, куда прислуге ходить было незачем, — три ночи и три дня. Потом смолола в порошок и порошок ссыпала в маленький кожаный мешочек.
Когда возвратилась в городской дом, — мешочек лежал у неё в дорожном сундучке между рубахами.
В ту же ночь она сварила первую порцию.
Порошок из мешочка Груша высыпала в кипяток, а потом варила долго, до третьих петухов, пока травы не отдали всё, что в них было. Полученную настойку отцедила через холст в чистую посуду, а гущу выбросила в печь. Настойка вышла прозрачная, чуть желтоватая, — и Груша перелила её в маленький пузырёк с притёртой пробкой. Ни запаха, ни вкуса. Тем и хороша.
Пузырёк Груша спрятала в рукав и утром пошла к мужу в кабинет.
В кабинете у мужа, на инкрустированном столике у окна, стоял хрустальный графин с мадерой. Князь по вечерам, работая с бумагами, наливал себе оттуда рюмку-другую; графин наполнял камердинер по мере убыли.
Груша дождалась, когда князь выйдет — он в этот час всегда прогуливался в саду, — вошла в пустой кабинет, подошла к столику, вытянула пузырёк из рукава и вылила в графин целиком. Вернула пузырёк в рукав и вышла.
Графина ему хватало недели на две. Когда камердинер приносил новый, Груша, дождавшись прежнего часа, снова заходила и снова выливала пузырёк.
Так — из недели в неделю.
✦ ✦ ✦
Первое время князь не чувствовал ничего.
Продолжал жить как жил: вставал, одевался, ходил по делам, принимал у себя предводителя. Только Груша, приглядываясь, замечала: щёки у него чуть поменяли цвет, — не серее, а желтее; и утром он вставал чуть позже; и за завтраком ел чуть меньше; и когда садился в кресло, — вздыхал тонко, как вздыхают люди, у которых внутри что-то не то.
Потом начались отёки.
Сначала — на ногах, к вечеру: сапоги стали жать, лодыжки к ночи набухали, и утром он сам замечал, что не такие, как раньше. Потом — под глазами. Потом — руки: пальцы стали пухлые, и обручальное кольцо, которое он носил с первой свадьбы и надел заново со второй, стало жать.
Позвали лекаря.
Лекарь был толковый, старой школы; посмотрел, послушал, постучал пальцами по груди, посчитал пульс на обеих руках, — и покачал головой. Сердце, сказал он. Годы. Возможно, водянка сердечная. Прописал капли, порошки, диету, покой. Велел ходить умеренно, крепкого не пить, но рюмку доброй мадеры за обедом и за ужином — для тонуса — разрешал.
Груша всё это исполнила — на глазах у лекаря и на глазах у прислуги. Убрала со стола крепкое, стала подавать бульоны и разваренные каши. Сама сидела при муже, читала ему вслух. Груша снова взялась за лечение князя травами, как в былые времена: при камердинере, при Марфе, при лекаре — заваривала пустырник, зверобой, боярышник, поила по три ложки в тёплом молоке на ночь. Всё, что лекарь прописал, — она давала неукоснительно. И сверху — свои сборы, которые он же похвалил: молодец, княгиня, очень грамотно.
Прислуга шепталась: барыня-то какая, души в барине не чает.
А в мадере, стоявшей у мужа в кабинете, тем временем шла другая работа. Пузырёк в рукаве, шаги в пустой кабинет, содержимое в графин, — как и прежде. Одна настойка — от бессонницы и слабости, открыто, при всех. Другая — ночью, одна, — чтобы жизнь в нём таяла.
✦ ✦ ✦
К концу третьего месяца князь понял, что болен.
Не сказал ей вслух — воспитан был по-старому и не жаловался никогда, — но она увидела это в его глазах. Он смотрел на неё за завтраком не как прежде, — не как на молодое солнце в своей старости, — а как смотрят люди, у которых мало времени: жадно, длинно, стараясь запомнить.
В нём что-то переменилось. Он стал задумчив; по вечерам сидел долго в кабинете, не читая, — просто глядя в стену. Иногда вынимал из ящика пачку Николаевых писем, — ту самую, перевязанную ниткой, — разворачивал верхнее, перечитывал, клал обратно. Лицо у него делалось при этом тёмное, чужое, и Груша, проходя мимо, по шагам его слышала, что он ходит по кабинету.
Рассорка, посеянная полгода назад, к этому времени уже дала свои плоды: Николай для отца был чужой человек, прожигатель, транжира, — и боль от этого под болезнью обострилась так, как обостряется всякая обида в тяжёлом теле. Марья писала реже и реже; последнее её письмо князь не ответил.
А рядом, каждый вечер, каждое утро, — была Аграфена. Ласковая, тихая, преданная. Единственная, кто поил его лекарствами, кто читал ему вслух, кто спрашивал: как ты, милый? Единственная, кто был с ним. Морок делал своё дело: князь смотрел на жену и видел святую.
Наутро он велел закладывать карету и поехал к нотариусу.
Приехал один, без предупреждения. Сел в кресло, положил руки на подлокотники, потребовал бумаги. Нотариус, испугавшись серому цвету его лица, спросил осторожно, не желает ли ваше сиятельство отложить. Князь отрезал: писать сейчас.
И стал диктовать.
Сыну моему Николаю, — произнёс он, — оставляю деньгами двадцать тысяч рублей. И более ничего.
Двадцать тысяч были суммой, которую нельзя оспорить: нищим он сына не оставлял, — а следовательно, и завещание оспорить нельзя было по формальному признаку.
Дочери моей Марье Петровне, — произнёс он, — оставляю на память перстень с изумрудом и Библию в кожаном переплёте.
Нотариус записывал молча, только пальцы у него подрагивали.
Всё остальное имущество, — сказал князь, — движимое и недвижимое: дом городской, имение Заозёрское с землями, две деревни — Красное и Пустошь, лес, пашню, мельницу, оранжерею, серебро, экипажи, драгоценности покойной первой княгини, — оставляю в единственное и полное владение супруге моей, княгине Аграфене Дмитриевне Заозёрской. Единственной, кто был со мной в последние годы. Единственной, кто любит меня по-настоящему.
Свидетелей вызвали двух — из соседней канцелярии, чиновников надёжных, при знаках отличия. При них князь подписал. Нотариус поставил печать. Бумагу свернули, положили в кованый ларец, ларец — в железный шкаф, ключ — на цепочке на шее нотариуса.
Князь поблагодарил, вышел, сел в карету и поехал домой. По дороге ему стало легче, чем было утром. Он подумал, что поступил правильно и справедливо, и что теперь, если что случится, — жена будет обеспечена.
✦ ✦ ✦
К концу шестого месяца князь слёг.
Отёки поднялись выше колен, дыхание сделалось тяжёлое, короткое; ложась на спину, он начинал задыхаться, — приходилось спать сидя, обложенным подушками. Лекарь приходил через день, качал головой, менял капли. Груша плакала перед лекарем как положено, — глаза красивые, слёзы обильные, — и лекарь, глядя на неё, думал: какая жена преданная, редко такую увидишь.
К концу девятого месяца князь уже не вставал.
Груша сидела при нём часами. Держала его за руку. Читала вслух. Иногда, наклоняясь поправить подушку, — задерживалась на его лице, и он поднимал на неё глаза, и в этих глазах было такое, что даже её, каменной, что-то однажды царапнуло: он смотрел на неё так, как смотрят на свет в окне, когда знают, что скоро стемнеет навсегда, и благодарил её взглядом за каждый её приход, — а она, поправляя подушку, другой рукой потихоньку добавляла в его питьё то, от чего он уже не встанет.
К концу двенадцатого месяца он умер.
Умер тихо, ночью, во сне, — как обещал бес. Утром прислуга нашла его в постели уже холодным. Груша, разбуженная криком горничной, вошла в спальню, посмотрела на мужа — и заплакала.
Плакала она красиво. Долго. Тихо. Так, как плачут женщины, потерявшие любимого.
Прислуга плакала вместе с ней, — искренно, кто был при барине многие десятилетия. Лекарь, пришедший через полчаса, осмотрел покойного, покачал головой и написал в бумаге: водянка сердца. Марфа стояла в дверях, скрестив руки на груди, и молчала.
✦ ✦ ✦
Похоронили князя с почестями.
Был губернатор, был предводитель дворянства, было духовенство в полном облачении; несли по улицам от собора до фамильного склепа, — и весь город стоял по обочинам и снимал шапки. Груша шла за гробом в чёрном платье, под чёрной вуалью, — стройная, тонкая, с прямой спиной, — и на неё смотрели с сочувствием и с уважением: молодая вдова, как жаль.
Через неделю приехали дети.
Их встретил нотариус.
Прочитали завещание при всех, — сын, дочь, зять, поверенные с обеих сторон, свидетели. Когда нотариус дошёл до слов «двадцать тысяч рублей», — сын медленно поднялся с кресла. Когда дошёл до слов «перстень с изумрудом и Библию в кожаном переплёте», — дочь тонко заскулила, как скулит маленькая собака. Когда прочли последний пункт — про дом, имение, деревни, лес, пашню, мельницу, оранжерею, серебро, драгоценности покойной первой княгини, — в комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном чирикнул воробей.
Сын встал, побелел и сказал: батюшка был не в своём уме, и я этого так не оставлю.
Поверенные работали три месяца. Подавали прошения, поднимали свидетелей, искали в завещании зацепки. Не нашли. Завещание было составлено безупречно: сумма сыну, вещь дочери, — то есть не лишены, — а всё прочее супруге. Подписи, печати, свидетели с чинами. Придраться не к чему — родительская воля.
Через год суд закрыл дело окончательно.
Груша — княгиня Аграфена Дмитриевна Заозёрская, урождённая мещанского сословия, — сделалась полной хозяйкой всего, чем владел покойный князь.
✦ ✦ ✦
В первый вечер после окончательного решения суда она вернулась в свой каменный дом с колоннами, отпустила прислугу, села в кресло князя у окна в кабинете и долго сидела, не зажигая свечей.
За окном темнело. По улице проехала карета, свистнул кучер, замолчала собака. Дом был тихий.
Она сидела в кресле и слушала эту тишину.
Всё, о чём она мечтала, стоя у дупла на лесной тропе и переодеваясь в городское, — исполнилось. Дом. Имя. Титул. Деньги. Никого над ней.
За левым плечом было тихо. Бес молчал, — и правильно молчал: вдова в трауре, положено год, а то и два; не время для молодого мужа, не время для разговоров. Всему свой срок.
Чёрное, надетое на похороны, Груша не снимала долго.
Первый год — потому что положено. Второй — потому что привыкла. Третий — потому что так удобнее: вдова в чёрном вызывает уважение, вдову в чёрном не трогают, вдове в чёрном не задают вопросов. В город приезжали молодые офицеры на постой, — она их не замечала. Предводитель дворянства однажды осторожно намекнул, что при её молодости и при её состоянии можно бы и подумать о новом браке, — она посмотрела на него, и он замолчал.
Бес ждал. Бес не торопил, — потому что всё выглядело правильно: вдова горюет, вдова в трауре, вдова ещё не отошла. Бесы умеют ждать.
А Груша, сидя по вечерам в том же кресле, у того же окна, в том же кабинете, — всё чаще ловила себя на мыслях, которых раньше у неё не было.
Она всего достигла. И впервые задумалась: а нужны ли ей теперь бесы, и книга, и вся эта ночная работа?
Но тут же вспоминала другое: как стояла в лесной избе босиком на земляном полу, как Устинья положила ей руки на голову и сказала слова, от которых темнота в избе сгустилась, — и как после этого она стала другой. Не девочка, а ведьма. Не попрошайка, а та, к кому приходят с просьбами. Она обещала: буду колдовать, буду нести дальше, буду служить тому, чему научена. Обещала — и выполняла десять лет.
А потом вспоминала перекрёсток. Полная луна. Нож по ладони. Кровь в землю. И голос снизу, хриплый, с присвистом: семь поколений. Она обещала и это.
А потом вспоминала князя. Как он смотрел на неё из подушек — тем последним взглядом, от которого даже в ней, каменной, что-то царапнуло. И как она в это время подливала ему в питьё.
И все эти мысли — Устинья, перекрёсток, князь, книга, бесы, обещания, — ложились одна на другую, как камни, и давили, и не давали покоя. Она не могла их ни сложить в стопку, ни разбросать, ни забыть. Они лежали в ней и ворочались.
Мельница замедляла ход.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
