⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
Часть десятая. Княгиня
Через неделю они гуляли в его саду.
Сад был осенний, тихий, с последними розами у беседки, — и Груша, проходя мимо, остановилась и сказала: как хороша.
Князь тут же протянул руку сорвать.
Она не остановила. Он сорвал — небрежно, как срывает цветы человек, привыкший, что цветы для него растут, — и наткнулся большим пальцем на шип. Шип вошёл глубоко, до крови; князь поморщился, но улыбнулся — как улыбаются мужчины, показывая женщине, что боль ерунда, — и протянул ей розу.
Она взяла розу левой рукой, а правой достала из рукава платок и легко прижала к его большому пальцу.
— Позвольте, — сказала она.
И промокнула кровь.
Крови было немного — три капли, четыре, — но платок принял их и потемнел, и Груша, отняв платок, сложила его вчетверо и убрала в рукав.
Князь ничего не заметил: он смотрел на неё, и лицо у него было такое, какое бывает при первом лёгком женском прикосновении к руке.
— Пустяки, — сказал он. — Царапина.
— Царапина, — согласилась она.
И они пошли дальше, и князь взял её под руку, и что-то говорил, но что именно — она уже не слушала. В рукаве у неё лежал платок с его кровью, и больше для обряда ничего не требовалось.
✦ ✦ ✦
В ту же ночь, у себя в комнате, когда Пелагея Степановна уснула, Груша заперла дверь, зажгла свечу и достала из-под кровати книгу.
Она давно не открывала её — с той ночи на перекрёстке, — но книга помнила её руку и раскрылась сама на нужном месте: на чёрных страницах, там, где записан был приворот через беса, приворот на кровь.
Груша разложила на столе всё, что нужно: платок с кровью князя, свою иглу, свою кровь — три капли из левого безымянного, — и старую цыганскую ленту, красную, которую взяла с собой ещё из табора, сама не зная зачем, и которая, оказывается, ждала своего дня десять лет.
Обряд был долгий и тяжёлый.
Платок она сожгла — не весь, только окровавленную сторону, — а пепел собрала в глиняную плошку. К пеплу добавила свои три капли. Красную ленту трижды продернула сквозь пламя свечи и наговорила ей узлы: первый — на голову, второй — на сердце, третий — на кровь; и с каждым узлом стягивала ленту зубами и вязала так, чтобы не развязать никогда.
Потом наклонилась над плошкой и заговорила — тихо, ровно, всё быстрее к концу:
— Заговариваю раба Петра на кровь его, на семя его, на дыхание его. Как эта кровь его во мне — так я в нём буду; как без крови ему не жить — так без меня ему не жить. Встаньте, двенадцать тоск, двенадцать сестёр: одна тоска — в голову, чтобы обо мне думал; другая — в очи, чтобы меня видел; третья — в уши, чтобы моё имя слышал; четвёртая — в уста, чтобы моё имя звал; пятая — в грудь, чтобы обо мне ныла; шестая — в сердце, чтобы обо мне горело; седьмая — в печень, чтобы обо мне сохла; восьмая — в кровь, чтобы обо мне жаром шла; девятая — в семьдесят суставов; десятая — в семьдесят жил; одиннадцатая — в семьдесят пять костей; двенадцатая, самая старшая, — на самое дно, чтобы ни днём не отпускала, ни ночью. Как эта лента узлами связана — так и он со мной связан. Как этот пепел не собрать обратно в платок — так и его от меня не оторвать. Слово моё — замок, замок — в море, ключ проглочен рыбой, рыба ушла на дно. До последнего часа, до земли сырой, до чёрной доски. Аминь моему слову, аминь.
И трижды, в темноту, — назвала имя того беса, с которым связалась на перекрёстке.
Он пришёл. Пришёл тихо, без запаха, без холода, — и взял то, что она ему подала: пепел, кровь, ленту, слова, — и понёс это в князя.
Груша легла спать, и спала спокойно.
✦ ✦ ✦
Наутро князь проснулся с чувством, которому не мог найти названия.
Что-то в нём было не так — не хуже, не лучше, а иначе. Он лежал, смотрел в потолок и прислушивался к себе. Не сон это был, не пробуждение — новое состояние, будто ночью в нём переставили мебель. Он встал, оделся, вышел к завтраку, а в голове стояло её лицо — стояло не как воспоминание, а как факт: было солнце, был стол, был кофе, и была она.
День прошёл, вечер прошёл, ночь — и наутро то же. И через неделю то же. И через две.
Приворот брал его не разом, а исподволь, слой за слоем.
Сначала — навязчивый образ, от которого нельзя было отвернуться: садился обедать — а перед глазами она; открывал книгу — а между строк её лицо; ложился спать — а она стояла у двери. Потом — тревога, тонкая, ноющая: где она сейчас, что делает, здорова ли. Потом — раздражение на всё, что не о ней: на бумаги, на прислугу, на предводителя, приехавшего с визитом. Потом — тоска, но новая, не вдовья, а горячая, жгущая, как та, что двенадцатая, самая старшая, — на самое дно.
К концу месяца от прежнего князя Заозёрского осталась одна оболочка.
Он ходил, говорил, отвечал, распоряжался — но всё это делал уже не он, а тот, кто в нём теперь жил и кто знал только одно: без неё нельзя.
И однажды утром, за завтраком, глядя на солнце в окне, он вдруг понял ясно и окончательно то, чего ещё вчера не понимал и что вчера ему в голову бы не пришло: он женится. Немедленно. Не спрашивая никого. Не потому, что нужно, а потому, что без этого нельзя.
Он встал, вызвал камердинера, велел одеваться, велел заложить карету и поехал к Пелагее Степановне.
Пелагея Степановна, увидев его у себя в передней, задохнулась и присела в кресло. Князь спросил: могу ли видеть жиличку вашу? Пелагея, растерявшись, назвала полностью: Аграфена Дмитриевна, — и князь про себя запомнил отчество, будто всегда его знал.
Груша вышла — в утреннем платье, с непокрытой головой, спокойная. Князь взял её за руку и сказал: я к вам с просьбой, Аграфена Дмитриевна; окажите мне честь стать моей женой.
Она посмотрела ему в глаза долго, серьёзно, и ответила: согласна.
Пелагея Степановна в передней зарыдала.
А приворот тем временем сел в князя — глубоко, до самых костей, до последнего сустава, — и работал уже сам, без Груши, без книги, без беса, без всякой её помощи: работал так, как работает всё сделанное правильно, — само.
✦ ✦ ✦
Летом князь сделал ей предложение.
Предложение это было, по меркам губернского города, скандалом, и скандал этот обсуждали все — от предводителя дворянства до последней прачки.
Кто она такая — не знал никто. Аграфена Дмитриевна, мещанского звания, сирота, приехала из уезда по наследственному делу; наследственное дело кончилось, а она осталась, и вот — князь.
Губернское общество было в ярости.
Безродная мещанка, явившаяся неизвестно откуда, без родни, без прошлого, без единого человека, который мог бы за неё поручиться, — и князь Заозёрский, столбовой дворянин, с гербом и имением, берёт её в жёны. Предводитель приехал к князю лично и говорил с ним час; князь выслушал и сказал: женюсь. Чиновник из палаты, оформлявший бумаги, посмотрел на «Аграфену Дмитриевну, мещанского звания» и покачал головой, но бумаги оформил, потому что князь — князь.
Дети, узнав из письма, приехали из Петербурга.
Их было двое: сын, гвардейский офицер двадцати шести лет, с матушкиным лицом и отцовским упрямством, и дочь, двадцати двух, замужем за статским советником, бледная, нервная, с трясущимися руками. Приехали оба в один день, в двух экипажах, — и оба понимали, зачем едут: не отца спасать, а наследство.
Три дня они по очереди ходили к князю в кабинет и говорили ему то, что говорят в таких случаях: про честь семьи, про имя, про покойную матушку, которая в гробу перевернётся. Сын говорил громко, стучал каблуком и намекал на умственное расстройство; дочь говорила тихо, плакала и просила хотя бы подождать, дать время, узнать получше, навести справки. Про деньги не говорил никто, но деньги стояли в каждом слове, как стоит вода в мокрой тряпке: не видно, а тяжело.
Князь слушал их с тем терпением, с каким слушают дождь, зная, что он кончится, — и отвечал одно: женюсь. И они уехали ни с чем, и в дороге сын сказал сестре, что отец спятил и что он будет хлопотать об опеке; но хлопотать не стал, потому что в Петербурге нашлись дела поважнее.
Приворот держал крепко.
✦ ✦ ✦
Груша видела детей один раз — мельком, из кареты, когда те выходили из отцовского дома; князь в тот день прислал ей записку: не приходи, дети, — и она не пришла, но проехала мимо, и видела их лица, и поняла всё, что нужно было понять.
А подробности рассказала Марфа. Ключница Грушу не любила, и Груша Марфу не любила, но язык за зубами Марфа держать не умела, и через неделю, при случае, выложила всё: как сын стучал каблуком, как дочь плакала, и как оба считали в уме отцовские деревни.
И вот тут Груша почувствовала к ним то, чего к людям обычно не чувствовала: интерес. Она узнала в них — нет, не себя, на них она похожа не была нисколько, — она узнала в них ту женщину у чужого костра, которая кормит грудью, не замечая, что кормит. Они были при отце так, как бывают при воздухе: пользовались и не замечали. А теперь воздух грозил достаться другому, и они приехали не за отцом, а за воздухом.
Это её не разозлило. Это её успокоило: с такими детьми князю не жалко было ничего.
✦ ✦ ✦
Венчались тихо, в том же соборе, в будний день, при пустых стенах.
Из гостей не было почти никого: двое мелких чиновников, которые пришли из уважения к князю, да Пелагея Степановна, которую Груша позвала сама — не из привязанности, а потому, что хоть кто-то должен стоять на её стороне.
Священник, совершавший обряд, смотрел на невесту с тем особенным выражением, с каким священники смотрят на вещи, о которых лучше не думать; но обряд совершил, и кольца надел, и развёл вокруг аналоя, и сказал, что положено.
И когда он произнёс: «Княгиня Аграфена Дмитриевна Заозёрская», — она услышала эти слова и приняла их, как принимала всё в своей жизни: молча, с прямой спиной, не шевельнувшись.
Третье имя.
Первое — Чяёри — ей не дали: так окликают, когда нет имени. Второе — Груша — дала Устинья, и это был подарок, за который она отдала восемь лет и свою душу. Третье — Аграфена Дмитриевна, княгиня Заозёрская, — она купила сама: за договор с бесом, за семь поколений, за перекрёсток под полной луной.
Три имени, и ни одно — не по крови.
Из собора она вышла под руку с князем, села в карету с гербом на дверце и поехала в каменный дом с колоннами.
Тот самый, на который она смотрела в первый день.
✦ ✦ ✦
Началась та жизнь, о которой она мечтала, стоя у дупла на лесной тропе и переодеваясь в городское.
Дом был большой, тёплый, с высокими потолками, с изразцовыми печами, с прислугой в чистых передниках, с серебром в буфете и скатертями, каких она прежде не видела, — белыми, тяжёлыми, пахнувшими крахмалом и утюгом. Ей отвели комнаты с окнами на сад, и в комнатах стояла мебель красного дерева, и на кровати лежало бельё такое гладкое, что в первую ночь она долго не могла уснуть — не от тревоги, а от непривычки: тело помнило овчину за печью.
Князь был ласков, тих, послушен. Он смотрел на неё за обедом с выражением человека, не верящего своему счастью, и она принимала этот взгляд спокойно, потому что знала ему цену и знала, чем он оплачен.
Она быстро приноровилась к новому положению. Была ловкая, как была ловкой всегда — с того дня, когда десятилетней воровала на ярмарках, — и ловкость эта, приложенная к княжескому быту, принесла плоды скоро: через несколько месяцев ни один гость, заехавший к князю, не заподозрил бы в хозяйке дома бывшую цыганку из кочевого табора.
Прислуга её не любила — сразу, с первого дня, и навсегда. Они чуяли в ней что-то, чему не знали названия, — не барство, не строгость, а холод, тот самый, который вошёл в неё на поляне в ночь посвящения и который она носила в себе с тех пор. Она чувствовала их нелюбовь и не придавала значения: она привыкла быть нелюбимой.
Дети не приезжали. Писали редко, коротко, отцу, — а ей не писали вовсе, и она этого не ждала.
Дети не приезжали. Писали редко, коротко, отцу, — а ей не писали вовсе, и она этого не ждала.
А вот другое её тревожило — то, чего она сама сначала не признавала.
Своих детей у неё не было.
В первый год она этого не заметила: она была молода и молодой ей казалось, что ещё успеется. Во второй год князь как-то за ужином осторожно заговорил о наследнике — она отвела взгляд и сказала: даст небо. Но небо не давало. И через три года не дало, и через пять, и через семь.
Здоровье было. Тело было молодое, крепкое. Князь был при ней и любил её так, как любил в первый день, — а детей не было. И, если правду сказать, она не тревожилась: дети были ей не нужны. Ни возиться, ни рожать, ни кормить — ничего этого она в себе не находила и жила спокойно.
А потом ей объяснили — прямо в ухо, хриплым голосом, с присвистом, за левое плечо. Бес объяснил.
Бес был недоволен. Он ей выслужил всё, что обещал по договору, — а она не давала ему того, за чем он к ней пришёл: детей. Семь поколений ждали своего часа и не приходили в мир. И бес, до сих пор молчавший и служивший исправно, впервые за все эти годы напомнил Груше о том, что подписано было кровью и не подлежит переменам.
Груша слушала — за левым плечом, в темноте, лёжа рядом с мужем, — и в первый раз за много лет к ней вернулся тот холод из хребта, который она узнала когда-то на посвящении, а потом на перекрёстке под полной луной.
Мельница молола.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
