⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
Часть восьмая. Договор
Из леса она вышла на рассвете, в городском платье, с котомкой за спиной, и если бы кто-нибудь встретил её на дороге, то увидел бы молодую мещанку — невысокую, сероглазую, с узким спокойным лицом, — и прошёл бы мимо, не обернувшись.
Ей было восемнадцать лет. При ней были серебро из укладки, городская одежда и книга, завёрнутая в холст на самом дне котомки.
В уездный городок, куда она раньше ходила за солью и свечами, она не пошла — там её знали как Устиньину. Пошла дальше, в губернский, где никто её не видел никогда.
✦ ✦ ✦
Губернский город оглушил её.
Не шумом даже — шум она знала по ярмаркам, — а количеством людей, которым до неё не было ровно никакого дела. В таборе она была чужая. В лесу — единственная. А здесь она была никакая: одна из тысяч, лицо в толпе, и это ощущение — быть никем среди всех — ударило её сильнее, чем она ожидала.
Первые недели она жила на постоялом дворе, на окраине, где останавливались мелкие торговцы и мещанки, приехавшие по делам. Платила исправно, вопросов ей не задавали. Она сказала хозяйке, что приехала из уезда по наследственному делу, и хозяйка кивнула и больше не спрашивала, потому что на постоялых дворах расспрашивать не принято.
Она ходила по городу.
Ходила много, каждый день, с утра до темна, и смотрела на то, что видела прежде только издали, из уездного городка, как из окошка: теперь это было вокруг, вблизи, на расстоянии вытянутой руки. Каменные дома в два этажа. Лавки с товаром, какого она и названий не знала. Церкви с золотыми куполами. Кареты. Барыни в шляпках. Офицеры при шпагах. И — это она почуяла сразу, даром своим, чутьём, — деньги, которые текли по этому городу рекой, и от которых всё двигалось и дышало.
Она поняла две вещи.
Первое: здесь можно жить. Она не вызывает подозрений, никто на неё не косится, никто не спрашивает, откуда она и чья; в этом городе тысячи баб и девок, и она среди них — своя.
Второе: колдовством она прокормится — ведьмы этим кормятся везде, и в городе нужда в таком ремесле не меньше, чем в деревне. Можно было снять угол, тихо принимать баб с их бедами, шептать, привораживать, отвораживать — и через год иметь свою клиентуру, и через пять стать той самой бабкой, к которой ходят с чёрного хода.
Но это была не та жизнь, за которой она ушла из леса.
Она ушла не для того, чтобы сменить одну избу на другую. Она хотела того, что видела в городке: дом, имя, положение, — и хотела не когда-нибудь, а сейчас. Для этого нужно было замужество, и не за мещанина с лавкой, а за такого, от которого разом придёт всё.
Найти такого — нетрудно. Приворожить — она умела; Устинья учила, и учила хорошо.
Но тут Груша, при всей своей молодости, рассудила трезво.
✦ ✦ ✦
Приворот на тряпице, на следе, на заговоре — дело ненадёжное. Устинья ей показала это сама, когда солдатка вернулась с мужиком, который пил и бил: присуха — верёвка, и кто на верёвке, тот воет. Деревенского мужика на верёвке удержишь; а князя? а дворянина? — человека, у которого родня, связи, свои люди, и который при первом протрезвлении пойдёт к другой ведьме снимать.
Ей нужна была сила другого порядка.
Трое бесов в книге для этого не годились. Они были родовые, служебные, привязанные к книге и к роду восьми ведьм. Они умели искать, выслеживать, наводить мелкую порчу — но приворот дворянина, долгий, прочный, не развязываемый, — это была не их работа. К тому же они слушались Груши нехотя: передачи от Устиньи не было, книгу она украла, и бесы это помнили. Узда на них держалась, но ненадёжно, и ставить на них серьёзное дело было бы глупостью.
Ей нужен был свой бес. Не краденый, не унаследованный — свой, по договору, привязанный к ней лично.
✦ ✦ ✦
В книге, на чёрных страницах, среди записей, сделанных восемью руками, Груша нашла то, что искала.
Запись была короткая, сделанная третьим или четвёртым почерком — угловатым, крупным, с ошибками, — и касалась она призыва беса для заключения личного договора. Не родового, не служебного — личного: бес приходит к колдующему и договаривается о цене, и если цена обоих устраивает, то связываются кровью на оговорённый срок.
Цена, которую назначает бес, зависит от того, что просят. За мелочь — мелочь: рассорить двоих, оморочить, отвести глаза. За большое — большое.
Груша просила большое.
Она просила беса, который возьмёт на себя приворот — не деревенский, на тряпице, а настоящий, мёртвый, неснимаемый: такой, чтобы мужчина знатный и богатый, на которого положат, жил с ней до смерти и ни разу не усомнился, что любит. И чтобы бес при этом оставался при ней, помогал, вёл дела, оберегал от чужих глаз и чужих ведьм.
За такое платят дорого.
✦ ✦ ✦
Она дождалась полнолуния.
В полночь вышла из постоялого двора и пошла за город, по большой дороге, туда, где за слободкой сходились три дороги — губернская, уездная и просёлок на деревню. Перекрёсток трёх дорог — место, где заключают такие договоры: тут, на скрещенье путей, мир тоньше, и то, что зовёшь, приходит быстрее.
Луна стояла полная, белая, и дорога была видна до самого горизонта, и на ней не было ни души. Раскрыла книгу на чёрных страницах — не на именах трёх книжных бесов, а на той записи, где говорилось о призыве нового. Уколола палец, капнула кровью на страницу и произнесла вызов — длинный, тяжёлый, из тех, что в книге были записаны не белым по чёрному, а процарапаны в самой коже переплёта, и Груша выучила их наизусть ещё в избе, при лучине, пока Устинья спала.
Стало холодно — не тем холодом, какой бывает ночью в поле, а тем, другим, который Груша знала с ночи посвящения: изнутри, из хребта, и от него не согреешься.
Он пришёл не сразу. Сначала — тишина, густая, давящая на уши, хотя минуту назад перекликались сверчки. Потом — запах, которого на дороге быть не могло: горелое перо и сырая земля. Потом — ощущение, что в лунном свете, прямо перед ней, кто-то есть, и этот кто-то смотрит.
Груша стояла на перекрёстке, держала раскрытую книгу на руках и не шевелилась.
— Назовись, — сказала она в темноту.
И он назвался.
Имени его здесь не будет — имя беса, произнесённое или написанное без нужды, даёт ему щель, а щели ему давать незачем. Скажу лишь, что имя было старое, нездешнее, и звучало оно так, что у Груши от одного звука свело скулы.
Он заговорил. Голос у него был хриплый, низкий, с присвистом, будто в горле у него скреблось что-то, — и голос этот слышала только она, потому что слышать бесов дано не всякому, а лишь тем, в ком есть дар.
Он спросил, чего она хочет.
Она сказала.
Он спросил, чем заплатит.
И вот тут началось то, что отличает договор с бесом от торговли на ярмарке: бес не называет цену — бес предлагает, а колдующий решает, по силам ли ему платить. Если откажется — бес уйдёт; если согласится — кровью и навсегда.
Бес предложил: семь поколений.
Груша, стоя на перекрёстке в лунном свете, с ледяным хребтом и сведёнными скулами, выслушала и подумала.
Семь поколений — это значит, что она сама, и её дети, и дети её детей, и так до седьмого колена, будут при бесе: колдовать, работать с Тёмными, кормить его энергией обрядов и страданием тех, на кого эти обряды направлены. Это его плата, и плата щедрая: сотни лет гарантированной работы, сотни обрядов, сотни жертв, — а за каждое страдание, принесённое в мир через его руки, бес получает от своего начальства, от Тёмных Сил, награды и возвышение. Для беса такой договор — выслуга на века.
А для Груши?
Груша подумала: у неё нет детей. Нет мужа. Нет рода по крови — цыганский табор её не считал, ведьмин род она бросила. Семь поколений, которых бес просит, не существуют. Их нет на свете. Она платит тем, чего нет, — воздухом, пустотой, обещанием будущего, которое может и не наступить.
Ей казалось, что она обманывает беса.
Она не понимала — тогда, в свои восемнадцать лет, стоя на пустом перекрёстке под полной луной, — что бес знал то, чего не знала она: дети будут. Будут от того мужа, которого она себе возьмёт; и каждый из этих детей, и каждый внук, и каждый правнук до седьмого колена будет нести на себе этот договор, и никто из них не будет знать почему.
Тёмные Силы не заключают пустых сделок.
— Согласна, — сказала Груша.
✦ ✦ ✦
Договор скрепили кровью.
Груша резанула левую ладонь — не пальцем на этот раз, а ладонью, глубоко, до мяса, — и кровь пошла тяжёлая, тёмная, густая; Она собрала кровь в глиняную плошку и поставила на раскрытую чёрную страницу книги. Кровь ушла — не высохла, не впиталась, а ушла, как уходит вода в сухой песок, разом, и страница осталась сухая.
И тогда в неё вошло что-то, что было не она. Не холод — холод уже был; а присутствие, тяжёлое, постоянное, живое. Бес сел в неё и остался — за левым плечом, как камень в кармане, который нельзя выбросить.
С той ночи он был при ней всегда — не в книге, а в ней самой, за левым плечом, и она чувствовала его так, как чувствуют собственный пульс: не думая, но зная, что он есть.
Рана на ладони зажила за три дня — быстрее, чем полагалось бы.
✦ ✦ ✦
Она никуда не торопилась.
Первые недели после договора жила так же, как и прежде: ходила по городу, присматривалась, привыкала. Только теперь за левым плечом было присутствие, и присутствие это вело — не словами, не приказами, а так, как ведёт чутьё охотничью собаку: ноги сами несли туда, куда надо.
Однажды в воскресенье ноги принесли её в собор, к обедне.
Прежде она туда не заходила — не по страху, а потому, что незачем было; но в то утро что-то толкнуло, и она вошла и встала у стены, тихая, скромная, в чистом платье, с покрытой головой.
И увидела его.
Старик стоял впереди, у правого клироса, как стоят люди, привыкшие стоять впереди: высокий, сухой, в хорошем кафтане, с серым усталым лицом и руками, которые держал сцепленными за спиной. Рядом с ним никого не было — ни жены, ни родни, — и Груша отметила это сразу.
Она простояла всю обедню и вышла после него. На паперти увидела карету — старую, но добрую, на рессорах, с гербом на дверце; кучер был в ливрее. Старик сел и уехал, а Груша постояла, посмотрела вслед и пошла к себе.
Вечером, за ужином на постоялом дворе, она спросила хозяйку — просто так, к разговору: кто это в соборе стоит всегда впереди, у клироса, пожилой такой, высокий? Хозяйка отвечала охотно, как отвечают женщины, которым есть что рассказать: так это князь Заозёрский, Пётр Алексеевич, здешний помещик; имение в двадцати верстах, а зимой живёт в городском доме, в каменном, с колоннами, на главной улице; один, жену четвёртый год как схоронил, дети в Петербурге, при дворе; богатый, тихий, никого не принимает, ходит только в собор да к предводителю, а прислуга жалуется, что тоскует и по ночам не спит.
Груша выслушала, кивнула и больше не спрашивала.
Ночью, на постоялом дворе, она сидела на кровати и думала — долго, до рассвета.
Богатый. Одинокий. Вдовый. Немолодой — за пятьдесят. Тоскует. Дети далеко. Из тех, кого берут не любовью, а нуждой, — потому что любовь ему ни к чему, а нужда по нему видна всякому, кто умеет смотреть.
Она вышла в тёмные сени, прислонилась к стене и спросила тихо, в левое плечо: этот?
И за левым плечом коротко и хрипло ответили: этот.
Мельник кончился. Начиналась мельница.
🤞 Продолжение следует.
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
