⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Часть пятая. Устинья
В лес она пошла утром, никому ничего не сказав, — да и некому было говорить.
Шла она по тропе, которой ходили деревенские бабы, и тропа была натоптана лучше, чем полагалось бы тропе к ведьме: видно было, что ходят сюда часто, ходят давно и ходят таясь — тропа обегала опушку стороной, пряталась в овраг и только оттуда, оврагом, выводила в глубину.
Лес стоял еловый, тёмный, гулкий. Пахло прелью, грибом, смолой; где-то стучал дятел, и от каждого его удара по спине у неё пробегал холодок — не от страха даже, а от того, что она впервые в жизни была совсем одна. В таборе одной не бывает никогда: всегда кто-то рядом, кто-то кричит, кто-то куёт, кто-то ругается. А тут было так тихо, что она слышала собственные шаги.
Овраг кончился, тропа поднялась из него — и лес вдруг расступился.
Посреди поляны стояла изба — старая, вросшая в землю по самые окна, крытая дёрном, и из дёрна на крыше росла трава и одна тонкая берёзка. У стены сложены были дрова — много, аккуратно, стенкой. Под навесом висели пучки трав, связанные лыком, сотни пучков, и от них даже сюда, через поляну, тянуло горьким, пряным, незнакомым.
А у крыльца, спиной к ней, стояла старуха и рубила хворост.
Чяёри остановилась на краю поляны и стала смотреть.
Она умела ждать — и стояла неподвижно, как умеют стоять только дети, которых никто не ждёт домой. Стояла долго. Солнце передвинулось. Старуха рубила, потом собирала, потом носила, и ни разу не обернулась.
А потом сказала, не оборачиваясь:
— Ну, чего встала. Помогай.
✦ ✦ ✦
Вот так это началось — без грома, без вещих слов, без чёрного кота на пороге.
Чяёри подошла и стала собирать хворост.
Работали молча. Старуха не смотрела на неё и не спрашивала ни как звать, ни чья, ни откуда, — а девочка носила охапки под навес и складывала по чужому порядку, который поняла с одного взгляда, — понимать чужой порядок с одного взгляда она умела лучше всего на свете: этим она жила.
Когда хворост кончился, старуха разогнулась, посмотрела на неё в первый раз — коротко, всю сразу, с ног до головы, — и сказала:
— Воды натаскай. Бочка у угла.
Ручей был под горкой, вёдра стояли у крыльца — деревянные, тяжёлые, в её десять лет почти неподъёмные. Она таскала до сумерек. Старуха за это время скрылась в избе, выходила, что-то развешивала, опять скрывалась, и на девочку не глядела вовсе.
А когда бочка наполнилась, вышла, зачерпнула ковшом, попробовала, будто воду можно было принести неправильно, и протянула ей на ладони медную деньгу.
Чяёри деньгу взяла.
И вот что важно, и вот чего сама она тогда не поняла, а поняла много позже: ей впервые в жизни заплатили.
Не покормили из милости, не сунули кусок, чтобы отвязалась, не похвалили словом «молодец», в котором можно постоять секунду, как под тёплым дождём. Заплатили. За работу. Как человеку.
Она шла назад через тёмный лес, сжимая деньгу в кулаке, и кулак держала у самой груди.
✦ ✦ ✦
Назавтра она пришла опять.
Её никто не звал — но и не гнал; старуха глянула на неё от крыльца без всякого удивления и сказала: бочка вон. И она стала таскать.
Так пошло и дальше. Она приходила через день, потом каждый день; таскала воду, полола гряды — у старухи за избой был огород, и на грядах росло такое, чего девочка не знала по именам, — драла лыко, ворошила сено, училась не путать пучки под навесом, потому что за спутанные пучки старуха, не повышая голоса, отправила её однажды домой без деньги, и это оказалось больнее любой затрещины.
Старуху звали Устинья. Это она узнала не от неё — от деревенской бабы, которая пришла на поляну с узелком, встала у края, не решаясь ступить дальше, и кланялась издали: Устиньюшка, матушка, к тебе.
К Устинье ходили.
Ходили бабы из трёх деревень и из уездного городка — эти приезжали на телегах, оставляли лошадь в полуверсте и шли пешком, пряча лицо в платок. Приносили узелки, отдавали, забирали своё — травы, склянки, наговорённое, — и уходили спешно, не оглядываясь. Иные плакали, когда шли туда, и не плакали, когда шли обратно; иные наоборот.
Девочка на всё это смотрела из-за бочки и молчала. Молчать она умела так же хорошо, как ждать.
✦ ✦ ✦
В августе табор снялся — раньше, чем собирались.
Собирались-то до самых холодов, но с востока, от Волги, доходили вести одна другой страшнее — там горели города, — и старики порешили не ждать и уходить, пока дороги целы.
Снимался табор два дня — с криком, со сборами, с потерянными котлами, — и она ходила между телег, и никто не сказал ей: собирайся. Не потому, что решили бросить; просто каждый думал, что она при ком-то другом, а вернее — никто не думал о ней вовсе.
Утром третьего дня она стояла на выгоне и смотрела, как последние телеги втягиваются в пыльную дорогу и как дорога пустеет.
Стояла она долго, до полудня.
Она не побежала следом. Десятилетняя девочка смотрела вслед единственным людям, которых знала на свете, и не сделала ни шагу.
А после полудня повернулась и пошла в лес.
✦ ✦ ✦
Устинья рубила хворост у крыльца — как в первый день, будто и не было между этими днями целого лета.
Она обернулась на шаги, посмотрела на девочку, на её узелок, на её лицо, и всё поняла — да там и понимать было нечего.
— Ушли твои, — сказала она. Не спросила, а сказала.
Девочка кивнула.
Устинья постояла, опершись на топор. Была она высокая, сухая, с тёмным, как дублёная кожа, лицом и светлыми, почти белыми от старости глазами; лет ей могло быть шестьдесят, а могло и восемьдесят, и по ней было не понять, и никто в округе не помнил её молодой.
— В избе угол за печью, — сказала она наконец. — Спать там будешь. Жрать будешь что я ем. Работать будешь что скажу.
И, уже отворачиваясь к своему хворосту, добавила третье, последнее:
— Реветь будешь — выгоню.
Вот и весь был разговор, которым решилась её судьба. Девочка внесла узелок в избу, нашла угол за печью — там лежала старая овчина и пахло сушёной полынью, — положила узелок и вышла работать.
Реветь она не собиралась. Она не ревела никогда.
✦ ✦ ✦
Пожалела ли её старуха? Нет. Жалости в Устинье не водилось отродясь, и взяла она девочку не из жалости: даровая сила, крепкие руки, молчаливый нрав — грех не взять; так оставляют при дворе собаку, которая сама прибилась.
Но было и главное, и это главное Устинья разглядела раньше всего остального — может быть, ещё в тот час, когда девочка стояла на краю поляны и ждала.
В девочке был дар.
Мать её была цыганка, а цыганская кровь такое несёт часто — не зря же среди этого народа столько ворожей, гадалок и колдующих: у них это идёт по крови, из поколения в поколение, как у иных идёт голос или лёгкая рука. Раде дар не достался или спал в ней всю её короткую жизнь; а в дочери он был — нераскрытый, дремлющий, но был, и человек с силой видит такое в человеке сразу, как барышник видит породу в жеребёнке.
А ведьме без наследницы с даром — смерть без смерти.
Устинья была стара. Сила её — большая, настоящая, копленная всю жизнь и принятая ещё от её собственной наставницы, — требовала рук, а руки слабели. И требовала передачи, потому что такая сила не умирает с хозяйкой: не переданная, она ложится на умирающую всей тяжестью и не даёт отойти, и мучает, и держит, — и всякая ведьма, доживая, начинает искать, кому отдать.
А отдать можно не всякому. Пустому человеку, без дара, силу не вольёшь — не удержит, расплещет, сгорит. Деревенских девок с даром Устинья на своём веку видела — да деревенскую не возьмёшь: у той мать, отец, поп, причастие, вся деревня родни, и всё это будет тянуть её назад.
Нужна была одарённая и ничья.
И такая пришла к ней сама, из табора, с медной деньгой в кулаке.
Распознала ли Устинья всё это в первый же день, когда сказала «ну, чего встала», или уверилась постепенно, за лето, глядя, как девочка с одного взгляда схватывает порядок, молчит, ждёт и не ревёт, — кто теперь скажет. Но когда табор ушёл, а девочка вернулась на поляну, старуха не удивилась.
Она её ждала.
✦ ✦ ✦
Изба внутри была не страшная — тесная, тёплая, прокопчённая, и пахла она так, что в первые дни у девочки кружилась голова: полынью, зверобоем, воском, дымом, сушёным грибом, чем-то горьким, чем-то сладким до дурноты, и всё это разом, слоями, и к каждому запаху надо было привыкать отдельно.
Под потолком на жердях висели травы — не сотни пучков, как ей показалось с поляны, а тысячи, и у каждого было своё место, и Устинья в темноте, не глядя, протягивала руку и брала нужный.
Порядок в избе был строже табора. Вода — в этой кадке, а в той — не тронь. Нож с белым черенком — для хлеба, нож с чёрным — не для хлеба, и не спрашивай. Печь топить с рассветом; золу не выбрасывать, зола вся шла в дело. Веник у порога клался комлем к двери, и однажды девочка положила его наоборот, и Устинья молча перевернула, и посмотрела на неё, и больше девочка не путала.
Она вообще схватывала с одного раза — и старуха это видела.
Зима шла медленно, бело, тихо. Приходили из деревень — реже, чем летом, но приходили, и приходили всегда в сумерки, после заката, когда никто не увидит: скрипели по снегу, стояли у крыльца, — и Устинья выходила к ним, а девочке говорила: в избу. И девочка сидела за печью и слушала сквозь стену голоса — просящие, глухие, иногда плачущие, — и скоро научилась по одному звуку шагов угадывать, за чем пришли: за травой ходят не так, как за наговором.
Об этом она Устинье не говорила. Но Устинья знала и это.
✦ ✦ ✦
Зимним вечером, при лучине, Устинья спросила, как её звать.
Девочка сказала: Чяёри.
— Это не имя, — сказала Устинья. — Это кличка собачья. Имя у тебя есть?
Имени не было. Девочка молчала, и в этом молчании Устинья, надо думать, услышала больше, чем услышала бы в любом ответе, потому что долго смотрела на неё через стол, щуря свои белые глаза, а потом сказала:
— Будешь Аграфена. По-простому — Груша.
Помолчала и добавила — для себя, должно быть:
— Мать мою так звали.
И вернулась к своей работе, к перебиранию сухих кореньев, как будто ничего не случилось, — а случилось, между тем, вот что: десяти лет от роду, зимним вечером, в лесной избе, при лучине, человек получил первое в своей жизни имя.
Груша сидела за столом очень прямо и не шевелилась. Внутри у неё было горячо и тесно, и она боялась вздохнуть, чтобы это не расплескать.
Своё новое имя она в ту ночь, лёжа за печью на овчине, повторила про себя столько раз, что оно перестало распадаться на звуки и стало просто ею.
Аграфена. Груша.
Первый человек, который её назвал, — назвал её именем своей матери.
За это она пошла бы теперь за Устиньей куда угодно.
Туда и пошла.
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
