⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Мы долго сидели молча. У меня в горле стоял ком, я не могла говорить.
— И остался у меня один, — сказала Лида глухо. — Гришенька. Младший. Последнее, что у меня было. Я его растила как сокровище, Дуся. Я над ним тряслась. Я работала на ферме в две смены, чтоб у него всё было. Пальто — как у городских. Велосипед — первый в деревне. Я ему всё отдавала. Всё. Себе ничего. А он вырос, Дуся, и стал меня бить.
Она сказала это ровно, без выражения. Как будто прочитала из чужого письма.
— Первый раз — когда ему было четырнадцать. Я ему денег не дала на что-то. Он меня ударил по лицу. Я упала. Встала — и простила. Дура. Опять дура. Потом он сел. За драку. Вышел — опять сел, за кражу. Пять судимостей, Дуся. Сейчас снова дома. Сорок лет ему. Не работает. Пенсию мою отбирает в день, как приносят. Если ему не хватает — бьёт. Я от него в сарае прячусь, в курятнике. Один раз три дня в лесу ночевала, под ёлкой. В октябре. Думала — помру от холода.
— А Аглая? — спросила я тихо. — Про Аглаю что?
Лида посмотрела на памятник напротив. Долго смотрела.
— Аглая жила, Дуся. Она хорошо жила. Стёпа её любил всю жизнь — так любил, как в книгах пишут. Четверых они родили, все здоровые, все умные. Двое учёные стали, один военный, дочка врач. Аглая их на ноги поставила, внуков дождалась. Дом у них был — полная чаша. Стёпа до семидесяти дожил, спокойной смертью помер, в своей постели. Аглая его хоронила — и шла за гробом прямая, как в молодости. Красивая. Только поседевшая вся.
— А я смотрела на неё издалека и думала — что моё проклятие не сработало. И радовалась даже — за неё радовалась, представляешь? К старости что-то во мне оттаяло. Я к ней приходила, прощения просить. Она меня в дом пускала, чаем поила, говорила: «Лидочка, что ж ты, Лидочка. Мы ж сёстры». Она ничего не знала. Стёпа ей так и не рассказал — слово сдержал. А неделю назад Аглая померла. Инсульт….
✦ ✦ ✦
Мы сидели. Ветер стал холоднее. Солнце завалилось за край кладбищенской ограды.
— Лида, — сказала я, — Лида, а ты же… ты же сама себе эти проклятия наговорила. Ты же сама всё это пережила, слово в слово. Как же так?
Лида кивнула.
— Я думала об этом, Дуся. Я пятьдесят лет об этом думала. И поняла.
Она наклонилась ко мне ближе. Я почувствовала запах её платка — горький, травяной.
— Я, когда слова эти у окна шептала, я думала — на них смотрю. А в горнице у них на стене зеркало висело. Большое, в раме. Свёкор его из города привёз, гордился. Я через стекло окна — в это зеркало и смотрела. Я своё отражение видела, Дуся. Я себе в лицо все эти слова и сказала. Себе.
Она усмехнулась криво.
— Зеркало, Дуся. Всегда в этих делах зеркало виновато. Слова, они как мячики — от стекла отскакивают и обратно летят. Только не знаешь никогда, в чьё стекло попал.
Она встала. Тяжело, держась за лавочку.
— Ну, пойду я. Гриша скоро домой приедет, будет трезвый или пьяный — не знаю. Надо ужин готовить, — она вздохнула. – Знаешь, вот иногда я думаю о последнем моём проклятии, которое ещё не сбылось. Чтобы собственное дитя убило. И ведь убъёт меня Риша, знаю, что убъёт…
— Лида, — сказала я. — Лида, может, к нам пойдёшь? У меня переночуешь. Не ходи ты домой сегодня.
Она посмотрела на меня и покачала головой.
— Спасибо, Дусенька. Но мне домой надо. Мне своё до конца нести.
Она пошла по дорожке — маленькая, согнутая, в тёмном платке. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, у старой часовенки.
✦ ✦ ✦
А потом я подошла к могиле Аглаи. Постояла. Положила цветы — те, что несла для матери, разделила пополам.
«Аглая, — сказала я тихо. — Аглая, ты прости её. Она ведь всю жизнь за одно слово заплатила. А таких слов — их в нас много лежит. У каждого. Только мы вовремя прикусываем язык. А она — не прикусила».
Ветер прошёл по листьям, и мне показалось — будто кто-то вздохнул у меня за плечом. Легко так, как вздыхают, когда отпускают обиду.
Я домой шла и всё думала. Думала про эти слова, которые мы бросаем в сердцах, не глядя. Про то, как мы кого-то ненавидим, а потом оказывается — в комнате зеркало. И про то, что ненависть наша не умеет летать прямо. Она всегда возвращается. Это только доброе слово летит и летит, не оглядываясь. А злое — оно как бумеранг. Бросил — жди обратно.
Прошла зима. Долгая, с метелями, с оттепелями. А по весне, на Радоницу, я снова поехала в деревню. Привезла свечей, крашеных яиц, куличик — всё, как положено. Солнце стояло высокое, апрельское, ещё не тёплое, но уже щедрое. Под ногами хрустели прошлогодние листья, а из-под них лезла молодая трава — такая зелёная, будто её только что покрасили.
Я шла к маминой могиле, но ноги сами повернули к Аглаиной оградке. Не знаю почему. Что-то меня тянуло.
И там, рядом с Аглаей, у самой её оградки, я увидела свежий холмик. Земля была ещё тёмная, влажная, не осевшая. Крест простой, деревянный, некрашеный. На кресте — табличка, и на ней от руки, неровными буквами: «Никитина Лидия Семёновна».
Я опустилась на колени прямо в сырую траву.
Над могилой стояла самодельная баночка из-под майонеза, и в ней — три веточки вербы. Кто-то принёс. Не Гриша, конечно. Соседи, наверное.
Я сидела и смотрела на две могилы рядом. Сёстры. Как в детстве спали на одной кровати, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Вот и теперь легли рядом — уже навсегда.
И мне вдруг подумалось: а ведь Аглая её к себе позвала. Не оставила Лиду где-то на краю кладбища, в глухом углу, куда сваливают нищих и одиноких. А потеснилась, подвинулась — ложись, Лидочка, рядом. Я тебя, Лидочка, всегда защищу.
Я достала свечку, зажгла. Поставила одну у Аглаи, другую у Лиды. Ветер был тихий, пламя стояло ровно, как две маленькие души.
«Ну вот, — сказала я им обеим. — Вот вы и помирились. Там-то, где вы теперь, зеркал нету. Там только свет. Там слова летят прямо и не возвращаются».
Я долго ещё сидела. Смотрела, как плывут облака над кладбищенскими берёзами, как перелетают с ветки на ветку воробьи, как теплеет земля под ладонью. И думала о том, что у Бога, видно, своя арифметика. Мы-то считаем — за одно слово пятьдесят лет мучений, это ж какой процент немилосердный. А Он, может, считает иначе. Может, у Него там не проклятие было засчитано, а покаяние. Каждая слеза Лидина, каждая её ночь в курятнике, каждый удар от сына — всё это Он в другую чашу клал. И когда чаша перевесила — позвал её к сестре. К той, что всегда её защищала.
Я встала, отряхнула колени. Свечи ещё горели. Я пошла к маме, а на повороте оглянулась. Два огонька теплились в весенней траве — рядышком, как когда-то две девчачьи головы на одной подушке.
Домой я вернулась под вечер, остановилась посреди комнаты. На стене у меня висит большое зеркало, ещё бабушкино, в резной раме. Я подошла к нему близко-близко, посмотрела себе в глаза. Долго смотрела. И сказала вслух:
«Будь счастлива. Будь любима. Живи долго».
Зеркало промолчало. Но мне показалось, что где-то там, в его глубине, что-то тихо кивнуло в ответ.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
