⏮️ Предыдущие части рассказа:
Прохор Игнатьич с Зинаидой Павловной в тот день ездили в район — за лекарствами для Павловны, давление у неё прыгало. На обратной дороге, на автостанции, пока ждали свой автобус, услышали слабое «мяу».
— Чего это? — насторожилась Павловна.
— Ветер, верно, — отмахнулся Игнатьич.
— Какой ветер, дурень. Это кошка.
Они нашли его за лавкой, за мусорной урной. Маленький, мокрый, грязный, дрожит весь, шерсти не разобрать — то ли серая, то ли пегая, всё в мазуте каком-то. Один глаз у него почти не открывался — то ли простужен, то ли побит. На вид — месяцев пяти, не больше. Уже не котёнок, ещё не кот. Подросток.
Когда Игнатьич протянул руку — котёнок не отшатнулся. Только посмотрел снизу вверх, посмотрел так, что у старика что-то в груди ёкнуло. Видел Игнатьич такие глаза — у людей, которые уже всё про себя поняли.
— Подохнет ведь, — сказала Павловна.
— Подохнет, — согласился Игнатьич.
Они переглянулись. Молча. Долго.
— Бери, — сказала Павловна.
— Что ж я — себе домой? У нас же Малыш не примет. Загрызёт.
— Не себе, дурак, — Павловна сощурилась. — Лукичу.
Игнатьич снял свою старую кепку, осторожно сгрёб в неё котёнка. Тот не вырывался. Только мурлыкнул чуть слышно — словно поблагодарил.
✦ ✦ ✦
В избу Игнатьич вошёл без стука. Подошёл к лежанке, поставил кепку с котёнком прямо Лукичу на грудь.
— Принимай.
Степан Лукич открыл глаза. Долго не понимал, что перед ним. Потом разглядел — мокрый ком серой шерсти, два испуганных, но не отчаянных глаза. Один в гное.
— Ты с ума сошёл, Игнатьич, — прошептал он. — Куда мне? Я сам помираю.
— Вот и помирайте вместе. — Игнатьич повернулся к двери. — Только сперва его покорми. Подохнет на тебе — будешь весь век мне сниться.
И вышел.
Степан Лукич лежал. Котёнок лежал на нём. От него пахло мокрой шерстью, дорогой, страхом, мазутом. Сердце котёнка стучало — Степан Лукич сквозь рубаху чувствовал. Часто стучало, часто, как у больной птицы.
«Господи, — подумал Степан Лукич впервые за семь лет. — Господи, ну куда же мне его».
Он осторожно сел. Котёнок сполз ему на колени и замер. Не царапался, не убегал. Знал, верно, что бежать ему некуда.
Степан Лукич встал — медленно, держась за стенку. Закружилась голова. Ноги были как ватные. Но он встал. И пошёл, прижимая к груди этот мокрый, дрожащий комок.
Затопил плитку. Поставил кастрюльку с водой. Пока грелось — нашёл в сенях тазик, оттёр от пыли. Подумал — намочил тряпицу в тёплой воде, осторожно протёр котёнку слепой глаз. Тот зажмурился, но не отвернулся.
Когда вода нагрелась — налил в тазик. Опустил котёнка. Тот пискнул, рванулся — но Степан Лукич держал крепко. Мыл его старым обмылком — куском хозяйственного мыла, ещё Парашиным. Мыл осторожно, словно ребёнка. Тёр заскорузлую от мазута шерсть, разговаривал тихо:
— Терпи, друг. Терпи, миленький. Сейчас отмоемся, сейчас будет тебе чисто. Ты не бойся, не бойся меня. Я тебя не обижу. Я никого никогда не обидел… вру. Сына обидел. Бабу свою тоже, наверно. Но тебя не обижу, точно тебе говорю. Стой смирно, родной…
Котёнок стоял. Смотрел на него своим единственным открытым глазом, и в этом глазу было такое доверие, какого Степан Лукич давно ни в ком не видел.
Когда вынул — закутал в чистую (нашёл с трудом, перерыл сундук) фланелевую рубаху Параши. Положил на лежанку. Котёнок свернулся, задремал. Степан Лукич сидел рядом, гладил его одним пальцем. Под рукой шёрстка из серой стала почти белой — на свету выяснилось, что котёнок не серый, а дымчатый, с тигровыми разводами.
— Ишь ты, красавец какой, — тихо сказал Степан Лукич. — Кто бы мог подумать.
В груди у него что-то отпустило. Будто узел, давно затянутый, кто-то взял да и развязал.
✦ ✦ ✦
Тем же вечером Степан Лукич впервые за месяц растопил печь. Изба наполнилась настоящим, живым теплом — не вялым теплом плитки, а живым огнём. Запах подгоревшей пыли, потом — берёзовых дров, потом — каши с молоком, которую он сварил для себя и для котёнка. Молоко у Павловны взял — сходил, постучался впервые за полгода сам. Павловна молча налила в банку, ничего не сказала. Только глаза у неё были на мокром месте.
Котёнок ел. Ел жадно, нос в миске. Молоко стекало по усам, по подбородку, на чисто протёртый пол. Степан Лукич смотрел на это и не мог отвести взгляда.
— Кушай, миленький, кушай. Кушай, маленький.
К ночи котёнок согрелся, отъелся, и устроился у Степана Лукича в ногах на лежанке. Замурлыкал. Мурлыкал тихо, ровно, как маленький моторчик. От этого мурлыканья Степан Лукич, давно разучившийся плакать, вдруг заплакал. Сначала тихо, без звука, потом — с придыханием, с всхлипом. Котёнок встрепенулся, перебрался к нему на грудь, ткнулся холодным носом в подбородок.
— Тишка ты мой, — прошептал Степан Лукич. — Тишка. Тишь моя.
Так и назвал.
И впервые за семь лет он понял ясно, без всяких слов: ему нельзя помирать. Никак нельзя. Потому что вот это — этот мокрый, выкупанный, доверчивый комок — без него пропадёт. Кому ещё нужен помоечный котёнок с автостанции? Никому. Только ему, Степану Лукичу. И только Степан Лукич нужен Тишке. Один на всём свете.
Двое — против всего мира.
Этого хватило.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
