⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Алексей был у них поздним сыном. Параша забеременела в тридцать восемь, родила в тридцать девять, и врач предупреждал её, что больше не сможет. Так и вышло. Один сын — единственный — выходили его, выкормили, поставили на ноги.
В семнадцать лет Алексей уехал в город — в техникум. Потом в институт. Потом женился, и невестка попалась — городская, аккуратная, ласковая поначалу. Звала Лукича «папа», Парашу — «мамочка». Внук родился — Витенька, светленький, в Парашину породу.
А потом что-то надломилось. Может, городская жизнь сточила невестку, может, у Алексея на работе пошло туго, а может, и так — просто пришла пора, и кончилось добро. Стали приезжать редко. Витеньку привозили — но как чужого, словно одолжение делали. Параша его на руки возьмёт, прижмёт, а внук смотрит на неё своими чистыми глазёнками — и не узнаёт уже. Забыл. От бабушки пахло печкой, а от мамы — духами.
В последний раз приехали — Витеньке было лет двенадцать, что ли. Алексей сел за стол, налил себе сам, не спросил отца, и заговорил без обиняков:
— Батя, надо дом продавать.
Степан Лукич чуть кружку не выронил. Параша побледнела.
— Какой дом, сынок?
— Этот вот. Деревня умирает, толку держаться за гнилое бревно. Продадим — доплатите нам с супругой за квартиру побольше. Возьмёте к себе комнату, будете под нашим присмотром. Стариковство — оно знаете, не шутки.
— А если не хотим? — тихо спросила Параша.
— Чего тут хотеть-не хотеть. Жить надо разумно. Витьке расти, мне расширяться надо. А вы тут гниёте, как эти ваши яблони…
Степан Лукич поставил кружку. Посмотрел на сына. На того сына, которого когда-то держал на руках, которому из лозы плёл дудочки, которого пять километров на велосипеде возил в школу через лужи и снег.
— Лёша, — сказал он спокойно. — Этот дом твой дед строил. Я в нём родился. Параша в этом доме сорок лет прожила. Здесь все наши доски памятью пропитаны. Это не «гнилое бревно». Это — мы.
— Сентиментальщина, — отрезал сын. — Сейчас не время.
— Тогда сейчас не время и нам с матерью этот разговор вести.
Алексей помолчал. Налил ещё. Выпил.
— Батя, я тебе так скажу. Не продадите — значит, мне за вами и ездить незачем. У меня семья, работа, времени нет за вашу гордость хвостом мести.
— Ну и не езди, — тоже спокойно ответил Степан Лукич.
Алексей встал. Кивнул жене. Та подхватила Витеньку.
— Подумай, батя.
— Я уже подумал.
Дверь хлопнула. Параша заплакала. Степан Лукич молча обнял её, прижал её седую голову к своей груди.
Он думал, что Алексей вернётся. Что подумает, остынет, поймёт.
Не вернулся.
Через четыре года Параша слегла. Болела два месяца. Степан Лукич звонил сыну. Тот сказал: «У меня командировка. Приеду, как смогу». Не приехал.
Когда хоронили — приехал. На два часа. На поминки не остался. Сказал: «Витьку из лагеря забирать». Сел за руль и уехал.
С того дня Степан Лукич больше с сыном не разговаривал. Алексей пробовал звонить — один раз, через месяц. Потом, на сороковой день Параши, прислал перевод — три тысячи. На цветы, видимо. Степан Лукич перевод не получил — на почту не пошёл.
Так и закрылась дверь.
✦ ✦ ✦
С того дня и завёлся в избе этот запах. Сначала Лукич сам его не чувствовал — обвыкся. Только Игнатьич, когда заходил, лицо отворачивал. Запах был особенный — не вонь, не плесень, не старость. Что-то иное. Гниль непрожитой жизни. Так пахнет человек, который ещё дышит, но уже отказался.
И в углах изба стала собирать тени. Раньше Степан Лукич их не замечал, а тут стал. Сядешь за стол, чай нальёшь — а в углу шевельнулось. Глянешь — нет ничего. Пройдёшь мимо иконы (Параскева её содержала, после её смерти Лукич свечу не зажигал, лампадку не подливал — стояла она тёмная, с пустыми глазами Богородицы) — и кажется, кто-то за спиной встал. Обернёшься — пусто.
Всё чаще не вставал с лежанки.
Лежишь — и хорошо. Лежишь — и ничего не надо. Не надо думать, не надо помнить, не надо тосковать. Тоска сама ложится рядом, прижимается тёплым боком, как кошка, и засыпает с тобой вместе. Они одно теперь — Степан Лукич и тоска. Едины.
А она всё подходила.
Каждый вечер Степан Лукич смотрел в окно — и видел. Сначала она была далеко, на дальнем краю поля. Потом ближе. Потом совсем близко — у забора. Потом — стояла у калитки.
Лицо у неё разглядеть было нельзя. Тёмное, с провалами вместо глаз. Худая, длинная. От неё веяло холодом таким, что у Степана Лукича стекло в окне покрывалось инеем — даже в плюсовую погоду.
Он не боялся. Он ждал.
«Ну заходи, голубушка, — говорил он мысленно. — Заходи, чего стоишь? Я готов. Параша, поди, заждалась. Идём, идём».
Иногда казалось — за её спиной, в темноте, маячит вторая фигура. Помельче. Параша? Или это уже бредится?
Однажды утром Степан Лукич не встал три дня. Просто не встал. Лежал, дышал тихонько, смотрел в потолок. Мочиться вставал — и обратно. Есть не хотел. Пить — иногда. На четвёртый день в избу ворвался Игнатьич. Он, видно, давно уже стучал, но Лукич не отозвался.
— Лукич, мать твою! Ты живой?!
— Живой, — прошептал Степан Лукич.
Игнатьич сел рядом. Долго молчал. Потом сказал:
— Я к тебе тут приведу одного. Жди.
— Кого ещё? — устало спросил Лукич.
— Жди.
Игнатьич ушёл. Степан Лукич снова закрыл глаза. За окном, краем глаза, он уловил движение. Она была уже на крыльце.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
