Деревня умирала. Тихо, без вскрика, без жалоб — так умирает старуха, давно одинокая, давно никому не нужная. Когда-то здесь стояло больше ста дворов. Теперь — семь. Из этих семи свет в окнах зажигался только в пяти. Остальные два сруба стояли с заколоченными ставнями, и крапива во дворах поднималась выше человеческого роста.
Степан Лукич жил на самом краю. Его дом был последним — дальше шёл огород, заросший лебедой и осотом, за огородом разбегалось во все стороны поле, а за полем чернел погост. Старый погост, ещё с прошлого века. Кресты на нём почти все попадали, оградки проржавели, осели. Только одна могилка стояла прибранная, с подкрашенной табличкой: «Прасковья Ивановна Воробьёва». Жена.
Семь лет, как нет Параши. Семь лет, как Степан Лукич не моет полов. Семь лет, как сын Алексей не открывает калитку его двора.
✦ ✦ ✦
Зимой смеркалось рано. К четырём часам в избе уже стояли сумерки, и тени из углов выползали и расползались по полу, словно живые. Степан Лукич сидел у окна, смотрел в поле. Очки давно не носил — потерял, искать поленился. Видел плохо, но то, что увидел сейчас, разглядел отчётливо.
От погоста шла фигура.
Тёмная, тонкая, какая-то перекошенная. Шла странно — будто плыла над землёй, а не ступала по ней. Шагнёт — и пропадёт, будто всосалась в воздух. И снова появится, на пять шагов ближе.
Степан Лукич не вздрогнул. Не перекрестился. Не отшатнулся от окна.
Он просто смотрел.
«Ну, иди, — подумал он спокойно, как давно уже мог думать только о смерти. — Иди, голубушка. Запоздала только».
Фигура постояла на меже между полем и его огородом, повернула обратно. Растворилась во мгле. Будто отметила место. Будто примерилась.
Степан Лукич отвернулся от окна, лёг на лежанку прямо в одежде. Заснул сразу, без сновидений. Так теперь спал. Так лучше.
✦ ✦ ✦
Назавтра в избу постучали. Степан Лукич не отозвался. Стук повторился, потом дверь скрипнула — щеколда давно была сломана, а починить руки не доходили. Вошёл Прохор Игнатьич, сосед через два дома.
— Лукич, ты живой?
В избе пахло мышами, нестираным бельём, прокисшей едой. На столе стояла кружка с засохшим чаем — недели две как. На полу валялись газеты, старые тапки, какая-то ветошь. Хозяин лежал на лежанке носом к стене.
— Лукич!
— Чего тебе? — глухо, не оборачиваясь.
— Да я зашёл вот… Зинаида моя пирожков напекла, велела тебе занести. С капустой. Свежие ещё, тёплые.
— Спасибо. Положи на стол.
Прохор Игнатьич положил узелок. Огляделся. Покачал головой. Подошёл к лежанке, присел рядом — не на лежанку, на табурет, который заранее обтёр рукавом.
— Лукич, ты бы встал. Третий день, говорят, не выходишь.
— А зачем мне выходить?
— Ну как же… Печь хоть протопить. Холодно у тебя.
— Не холодно. Я под одеялом.
Игнатьич помолчал. Он знал Лукича сорок лет. Помнил, каким тот был при Параше — крепким, весёлым, с прокуренным смехом, мастером на все руки. Дом у него был — заглядишься: ставни резные, конёк на крыше с петушком, баня по белому — лучше нет в деревне. Теперь ставни облезли, петушок сорвался ветром лет пять как, баня — Игнатьич мимо ходил — стоит чёрная, пробитая в крыше, ласточки уже в ней живут.
— Лукич, ты так… ну нельзя так.
— Чего нельзя-то? — Степан Лукич наконец повернулся, сел. Лицо у него было серое, заросшее седой щетиной в палец длиной, под глазами — мешки. Глаза смотрели куда-то внутрь себя, и видеть это было страшно. — Кому я мешаю? Один живу, никого не трогаю. Доживу как-нибудь.
— Ты не живёшь, — тихо сказал Игнатьич. — Ты помираешь, Лукич. Только медленно.
Степан Лукич усмехнулся. Усмешка вышла как ножом по жести.
— Так оно к лучшему. Скорей бы уж.
Игнатьич закаменел лицом. Поднялся.
— Я Зинаиду пришлю.
— Не надо.
— Пришлю.
И ушёл.
✦ ✦ ✦
Зинаида Павловна явилась через час. Маленькая, кругленькая, с пуховым платком на голове, с авоськой в руке. Вошла без стука — знала уже, что щеколда не запирается. Авоську поставила на стол, скинула платок, засучила рукава.
— Так, Лукич, поднимайся. Сядь хоть к столу.
— Чего тебе, Павловна?
— Чаю с тобой буду пить. Капусту я тебе принесла, картоху варёную, и пирожков ещё чуток, что Игнатьич не донёс — половину сам сожрал по дороге, ирод.
Она хлопотала по избе — открыла форточку, протёрла стол, поставила чайник на плитку. Степан Лукич сел к столу — уж очень настойчива была соседка, спорить не хотелось.
— Лукич, — сказала она, наливая чай в треснутую кружку, отмытую её же руками. — Ты вот что. Ты так не делай.
— Как — так?
— Не лежи. Не моги лежать. Слышишь? Ты вот лежишь — а она ходит.
— Кто — она?
Павловна сжала губы. Глянула на него остро, по-бабьи проницательно.
— Сам знаешь. Костлявая. С погоста.
Степан Лукич молчал. В груди что-то холодно дрогнуло — не страх, нет. Узнавание.
— Ты, Лукич, послушай старуху, — заговорила Павловна тише. — Я не из тех, кто на ровном месте сказки сочиняет. Я и в Бога верую, и в нечисть тоже. Так вот тебе моё слово: одинокий человек — он для неё как маяк. Она такого за версту чует. Запах от него идёт — отчаяния. Безнадёги. Она этот запах любит, на него и приходит. Сначала постоит подалёку, поглядит. Потом ближе. Потом совсем близко. А там и в дом войдёт. Сядет в ногах кровати. И сидит. Ждёт. Пока ты сам её не позовёшь.
— А я и зову, — сказал Степан Лукич глухо.
— Не зови, — выдохнула Павловна. — Не зови, Лукич. Грех это.
— Грех — это сын родного отца с порога выпереть.
Павловна осеклась. Знала она эту историю. Вся деревня знала.
— Ну ладно, ладно, не буду тебе душу травить. Только запомни одно. Жить надо ради кого-то. Хоть ради кота, хоть ради курицы, хоть ради яблони у крыльца. Без этого человек — пустой стручок. А пустой стручок и ветром унесёт.
Поднялась, повязала платок.
— Я ещё зайду. Завтра, послезавтра. И ты, гляди, помойся. От тебя мужицким духом несёт за версту.
И ушла.
Степан Лукич ещё долго сидел за столом, держа в руке остывшую кружку. На улице темнело. И там, за окном, в поле, между ним и погостом, он опять увидел движение.
Она снова шла к нему.
Только в этот раз — на десять шагов ближе.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
