⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
Часть одиннадцатая. Лестница
Пасынка своего, князя Николая Заозёрского, гвардейского офицера двадцати шести лет, Груша возненавидела быстро.
Заочно, — Николая она в глаза не видала ни разу, — а по бумагам, которые попадались ей на глаза в кабинете, когда князя там не было. Корешки от чеков, отосланных в Петербург, лежали в верхнем ящике письменного стола, — князь их не прятал, потому что был воспитан по-старому и полагал, что жёнам такое знать незачем; жена в дела мужа не суётся. Груша сунулась. Груша всегда была любопытна к чужому счёту, — с той поры, как десятилетней подглядывала, как Мирча у Йошки в шатре пересчитывал полученные за неё медяки.
Суммы на корешках оказались обидные.
Николай в Петербурге проедал за месяц столько, сколько князь на её туалеты выдавал за полгода. И это не считая внеочередных писем: писем этих приходило от Николая три-четыре в год, все на одну тему, — деньги, деньги, ещё денег. Князь их читал в кабинете при закрытой двери, вздыхал и садился писать поручение в контору о переводе. Груше не рассказывал.
Она сидела вечерами напротив мужа за чаем, слушала его тихие стариковские истории, смотрела на его тёплую морщинистую руку, — и думала о Николае. Как этот двадцатишестилетний с гвардейскими эполетами спускает сейчас в Петербурге за одну ночь семейные деньги — деньги Заозёрских, которые от отца к сыну шли двести лет, — на карты, на лошадей, на женщин. И как князь ляжет однажды в фамильный склеп, — а Николай приедет и посмотрит на неё сверху вниз, и скажет: убирайтесь, милостивая государыня. И скажет по закону: закон в этой стране устроен для сыновей от первой жены, а не для мещанок из уезда, невесть откуда взявшихся.
С дочерью выходило чуть мягче, но всё равно скверно.
Марья Петровна уехала в столицу шестнадцати лет и с тех пор в отцовский дом заглядывала как в старую гостиную, где выросла: с мимолётной нежностью, но недолго. Приезжала раз в два года, гостила три дня, целовала отца в темя, оставляла ему кружевную салфетку своего плетения — и уезжала обратно, к мужу-статскому, к своим петербургским чаепитиям, к своей отдельной жизни. Между приездами отец жил у неё в одной строке — той, что дочери пишут в поминальной записке о здравии и подают священнику к обедне: имя, отчество, князь, — и всё. Раз в неделю сорок секунд у батюшки в руках, — и обратно к своим петербургским хлопотам, пока не скончается, — тогда его имя из записки о здравии перепишут в записку об упокоении, и на этом дочерняя её любовь исчерпает себя окончательно. Груша про неё думала спокойнее, чем про Николая: сама Марья вреда ей не сделает; но при разделе наследства свою половину заберёт железно и уедет, не оглядываясь.
Такая арифметика ей не нравилась.
✦ ✦ ✦
В один тихий сентябрьский вечер, когда за окном шёл мелкий дождь и в трубе шумело, — Груша ушла к себе наверх, заперла дверь и села к столу.
Достала из-под кровати книгу. Раскрыла её на чёрных страницах, где записан был обряд «на разлад» — рассорка кровных. Груша выучила этот обряд ещё у Устиньи в лесу, но не пользовалась им никогда: незачем было. А теперь, вот, надо.
Всё, что нужно, было в доме.
Была на кухне чёрная кошка, старая, ленивая, вечно валявшаяся у печи, — Груша сходила и, погладив её по загривку, отщипнула клок шерсти. Была во дворе рыжая собака — крысолов, злая, с примятым ухом, — Груша спустилась и на неё; пёс зарычал и полез в конуру, но клок она успела зацепить о шершавую доску. Три булавки — из её собственного шитьевого прибора.
А самое трудное — имя.
Устинья учила: в рассорке имя того, кого рассоришь, должно быть в его собственной руке. Свое имя, свой почерк, свой оттиск — тогда обряд крепок.
Груша спустилась в кабинет мужа, — князь в это время был на своей вечерней прогулке, — открыла верхний ящик, достала пачку Николаевых писем, аккуратно перевязанную ниткой. Развязала. Просмотрела. Нашла то, что нужно: письмо свежее, месячной давности, с приветом от Николая отцу; внизу — четким, размашистым офицерским почерком: «Сын твой любящий, Николай». Груша отрезала эту подпись, — не всю, только с именем, — маленькими ножницами, которые всегда носила при себе на цепочке. Отрез спрятала в рукав, письма положила обратно, ящик закрыла.
Так же — с Марьей. Марьины письма лежали в другом ящике, тонкие, редкие, писанные ровным гимназическим почерком. Груша взяла одно, отрезала «Дочь ваша Марья».
Оба клочка бумаги теперь лежали у неё в рукаве, — они и были тем, что надо было закопать.
Наверху, при одной свече, при закрытой двери, Груша разложила всё на столе.
Обрывок с Николаевым именем положила посередине. По правую руку — клок кошачьей шерсти; по левую — собачьей. Поверх обрывка — три булавки крест-накрест. И всё это обвела угольной чертой, — чтобы за пределы работа не вышла.
Заговорила тихо, ровным своим голосом, — не тем, что был у неё в лесу когда-то у Устиньи, а иначе, глубже, увереннее, потому что за девять лет княжеской жизни голос её сел, как сидит хорошо повешенное платье.
— Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, со двора не воротами. Выйду в чистое поле, где живут кошка да собака, кошка да собака, век свой не мирятся, век свой не сходятся, — одна шипит, другая лает, одна царапает, другая грызёт. Как кошке с собакой не сойтись, так и Петру Заозёрскому с сыном его Николаем не сойтись, слова не молвить, глаз в глаза не глянуть. Что скажет Пётр — то Николаю поперёк; что напишет Николай — то Петру поперёк. Чтоб отец сына не жалел, чтоб сын отца не помнил, чтоб между ними серебра не текло, слова не сказано, руки не подано. Замок в море, ключ в рыбьей утробе, рыба на дне, дно в тьме кромешной. Аминь моему слову, аминь.
Проговорила трижды.
Собрала обрывок Николаев вместе с шерстью в узел, перевязала суровой ниткой в три оборота, узел затянула зубами. Положила в глиняный горшочек с булавками, засыпала кладбищенской землёй, — щепотку той, что берегла для таких случаев внизу, в подполе, за поленницей, в глиняной запечатанной кубышке, — накрыла тряпицей. То же самое с Марьей — отдельно.
Наутро оба горшочка Груша увезла в имение, — сказала мужу, что хочет проведать оранжерею, — и там в лесу, за прудом, закопала. Один — под старым осиновым пнём, другой — под таким же осиновым, только с другого конца поляны, чтобы работы двух горшочков не мешали одна другой. Осина — дерево раздора, на осине никто ни с кем не мирится; там горшочкам и место.
Вернулась к вечеру. Мужа поцеловала в висок, села к чаю. Князь сказал: устала, милая? Она сказала: устала.
Работа шла в земле.
✦ ✦ ✦
Первое время ничего не менялось.
Николаевы письма приходили те же, князь на них отвечал тем же, деньги посылал те же. Груша ждала. Про Устиньины сроки помнила: рассорка кровных берёт не сразу, — сначала уходит в землю, потом поднимается через корни осины в её ветви, потом через ветви в воздух, потом с воздухом — по свету, — и только где-то к третьему месяцу начинает щипать по-настоящему.
Так и получилось.
К концу второго месяца Груша заметила: муж стал читать Николаевы письма без прежней нежности. Читал, вздыхал, — но не с тем вздохом, что раньше, а с другим, — с досадой. Пряча деньги в конверт, стал говорить вслух: «опять». Раньше не говорил.
Груша, ласково подавая ему за столом лишний кусочек пирога, между делом, к слову, роняла: «а Николенька-то опять о деньгах, милый? он у тебя такой ласковый на бумаге. А писать-то в такое время писал, когда денежки нужны, — а летом, в именины твои, хоть бы строчку прислал». Князь хмурился и не отвечал. Через неделю она то же самое повторяла в другой форме: «а знаешь, у Николая в Петербурге, говорят, содержанка — француженка, и дом ей снял, и лошадей, и всё на широкую ногу. Впрочем, я не сплетница, — что слышала, то и передала».
Князь молчал и мрачнел.
С дочерью — то же. «А Марья Петровна давно ли писала? Год? Странно; я думала, дочерям положено. Впрочем, при муже она теперь, — у неё свой дом, свои приёмы, свои заботы, где уж ей до отца».
Каждая капля маленькая; но капли ложились одна к другой, и там, в имении, под осиновыми пнями, поднималась работа посерьёзнее.
К концу третьего месяца Николай приехал. Приехал внезапно, без предупреждения, — заглянул к отцу как бы мимоходом, из Петербурга ехал куда-то дальше, — и оставался в доме ровно полчаса. О чём с отцом говорил, — Груша, сидевшая наверху, не знала, но по звукам догадалась: сначала тихо, потом громче, потом дверь кабинета хлопнула, каблуки простучали по паркету, парадная дверь стукнула, — и всё.
Груша сошла вниз через полчаса. Князь сидел в кресле в кабинете, откинувшись назад, глаза закрыты. Не встал. Ей сказал коротко: «Аграфена, оставь». Она оставила.
К концу четвёртого месяца от Николая пришло письмо. Князь распечатал в кабинете, прочёл, — и вдруг рассвирепел, как никогда прежде: скомкал бумагу, бросил в камин, ходил по кабинету, стучал костяшками пальцев по столу. Груша слушала из-за двери, не входила. Николай в письме, как и в прошлые разы, просил денег.
Отправил ли князь на этот раз, — Груша так и не узнала; но подозревала, что нет. С этого дня Николай в мыслях у мужа сидел как заноза: прожигатель, транжира, гуляка, — из тех, кого в приличных семьях называют «пропащий». Такой не хозяин будет имению, а разоритель, — за год пустит по ветру то, что три поколения собирали.
Марья писала реже. Её отец теперь просто не упоминал. Как забыл.
Работа шла.
✦ ✦ ✦
Всё это устраивало Грушу, — но не полностью.
Пока князь был жив, рассорка с детьми ей давала одно: он от них отвернулся, они от него отступились, — и дом, и мужа, и все его дни и вечера она получила себе одной, без визитов, без писем, без разговоров о Николае и Марье, — и это было хорошо.
Но не полностью.
При живом князе всё оставалось князево. Дом — его. Имение — его. Деревни, лес, пашня — его. И всё, что происходило в этом доме, всё, что она в нём хотела бы поменять или продать, — шло через его подпись.
Однажды вечером за столом князь, кашляя, отставил тарелку и сказал, что что-то давно ему нехорошо. Груша ласково поправила ему салфетку, справилась о здоровье, велела принести чай. А про себя, — тут же, в ту же секунду, — почувствовала, как в ней шевельнулось что-то новое.
Не мысль ещё, а тень мысли.
Она тут же её отогнала, — испугалась, отвернулась, встала из-за стола под предлогом, что забыла в спальне платок. Но в спальне, у зеркала, стоя с платком в руках, она поняла: тень вернётся. Такие тени возвращаются.
И тень вернулась. Через день, через неделю, через месяц.
А вдруг, — вдруг князя не станет?
Тогда всё её. Дом. Имение. Деревни, лес, пашня, серебро, драгоценности, — всё её, если завещание составлено как надо. Дети от первого брака, рассорённые с отцом её собственной ночной работой, будут ко всему уже готовы, — и суда с ней долго не поведут.
А она станет княгиней Заозёрской не при муже, а сама по себе: полная хозяйка, полное имя, полное имущество.
Она была девочка двадцати семи лет от роду, — а арифметика у неё была всё та же, купеческая: всё в столбик, всё в две стороны, всё до последней копейки.
Мужа ей жалко не было.
Он был для неё, если разобраться, не человек, а лестница. Она поднялась по нему из леса в каменный дом, — и пока поднималась, пользовалась им как пользуются лестницей: осторожно, аккуратно, чтобы не сломать раньше времени. А теперь она стояла наверху, и лестница ей мешала.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
