⏮️ Предыдущие части рассказа читать здесь:
Хомут
Фёдор присел рядом. Степан плакал молча, тяжело, как плачут мужчины, которые до последнего считают, что ещё могут удержаться. Прасковья ждала. Когда он немного успокоился, спросила:
— Она давно приходит?
Степан поднял красные глаза.
— Каждую ночь. С первого дня.
— Что делает?
Степан опустил голову.
— Ложится рядом. Разговаривает. Будто ничего не случилось.
— Еду приносит?
Степан вдруг вспомнил.
— Один раз яблоки.
— Где они?
Он указал на шкаф. Прасковья подошла. На тарелке лежали три сморщенных чёрных комка. Фёдор поморщился.
— Что это?
Старуха ткнула один ножом. Изнутри посыпались сухие опарыши.
— Не яблоки.
Степан отвернулся.
— Кто она?
Прасковья вытерла нож.
— Та, что надевает лицо покойного. Та, что к тебе ходит, не жена твоя. Ты тоской своей звал, вот и дозвался. Тоска ей что мёд для мухи. Она в Настю нарядилась, чтобы ты дверь не запирал.
— Это бес?
— Назови как хочешь. От названия легче не станет.
— Почему Настя?
— Потому что дверь ей открыл ты сам.
— Я?
— К кому бы ты открыл ночью, если бы услышал чужой голос?
Степан молчал.
— А жене открыл.
Он закрыл лицо руками.
— Я думал…
— Она для того и пришла, чтобы ты думал.
Прасковья села напротив.
— Сначала такие гости возвращают человеку то, о чём он больше всего тоскует. Голос. Запах. Прикосновение. Потом человек перестаёт различать день и ночь. После — забывает живых.
— Катя…
— Вот именно. Ей Катя нужна. Приведёшь её, не станет у тебя ни дочки, ни тебя самого.
Степан поднял голову.
— Зачем ей Катя?
Прасковья помолчала.
— Не знаю.
— Ты ведь ведьма! Ты должна знать!
— Ведьма не Господь Бог. Я знаю одно: ребёнка сюда приводить нельзя.
Степан побледнел.
— Я не хочу её видеть.
— Придётся.
— Прогони сама.
— Нет.
— Почему?
— Потому что зовёшь её ты.
— Я не зову!
Прасковья наклонилась к нему.
— Каждый вечер ждёшь?
Степан не ответил.
— Постель ей место оставляешь?
Молчание.
— Слушаешь шаги?
Степан закрыл глаза.
— Вот и зовёшь.
— Она тёплая… — прошептал Степан. — Нет. Не тёплая. Но она…
— Не она. Проверить хочешь? Проверь.
Прасковья кивнула Фёдору, и тот вышел на двор. Вернулся он с хомутом, снятым со Степановой Гнедой: старым, потёртым, с оборванной клешнёй.
— Как явится она, ты в лицо ей не гляди. Гляди сквозь хомут. Через хомут всякая нечисть себя кажет, какая она есть, ей от того не отвертеться.
— И что увижу?
— Что возле тебя на самом деле лежит. А как увидишь, не беги и не ори. Да, чуть не забыла, соль на порог насыпь. Ножом на дверях крест проведи. А дальше сам. Помолись, коли умеешь. Я за тебя молиться не стану, у меня с этим по-своему.
— А если там будет Настя?
— Настя лежит на кладбище.
Степан стиснул зубы. Прасковья положила хомут на стол.
— До петухов она уйти должна. Но сегодня ей уходить будет трудно.
— Почему?
— Потому что ты вспомнил.
Старуха повернулась к Фёдору.
— Ты останешься у Марьи Петровны. Проследишь, чтобы Катю никуда не отпускали.
— А Степан?
— Степан останется здесь.
Фёдор возмутился:
— Один?
— Один.
— Да она его…
— Если останешься, ты станешь ещё одной дверью, через которую можно войти.
Фёдор ничего не понял, но спорить не стал. Старуха повернулась и пошла к выходу. У порога обернулась к Фёдору:
— Чтоб тебя ночью и близко тут не было. Утром придёшь. Раньше первого петуха ни ногой!
✦ ✦ ✦
Ночь опустилась быстро, будто её кто-то накинул на деревню, как рогожу на телегу. Степан сидел на кровати одетый, с хомутом на коленях, и слушал, как тикают часы. Он не ложился в постель, хотел видеть, как она войдёт. Хотел доказать себе, что Прасковья ошиблась. Что Фёдор ошибся. Что все ошиблись. А Настя жива.
Он ждал холода от порога, но холод пришёл снизу. Крышка подпола в углу дрогнула, приподнялась и легла на пол без стука, словно её положила осторожная рука. Из чёрного квадрата дохнуло глиной и чем-то ещё, сладким и тухлым, как забытая в погребе картошка.
— Не спишь, Стёпа?
Он вздрогнул. Голос Насти. Она стояла у печи. Волосы распущены, рубаха ситцевая, та самая, и голос тот самый. Степан стиснул хомут так, что старая кожа скрипнула.
— Жду, — сказал он.
— Ты чего в темноте сидишь? А Катю привёл?
— Завтра.
— Ты вчера так говорил, — сказала она, и в голосе прорезалось что-то новое, тонкое и злое, как когда тянут ржавую проволоку. — И позавчера. Мать твоя её к себе прибрала, а я мать или нет? Я её носила. Я её рожала. Приведи.
— Настя, — сказал Степан, — а как мы маленького назвали?
Она замолчала.
— Ты его сам назови, — сказала она наконец. — Как приведёшь Катю, так и назовёшь. Все вместе будем.
Настя обошла стол и присела напротив. Даже в темноте Степан видел её лицо. Родное. Бледное. Красивое. Она улыбнулась.
— Вот я.
Степан медленно поднял хомут и посмотрел сквозь него.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
