Петров день
Дарья сидела на кровати. Рядом сидел Колька, и голова у него клонилась на материно плечо. В люльке лежал свёрток. Лампа горела на столе, и при лампе Семён увидел кофту, застёгнутую через пуговицу, и белое лицо, и руки на коленях, и понял, что Ульяна сказала правду, и одновременно понял, что это не имеет никакого значения, потому что перед ним сидела его жена. Та самая, которая смеялась над рукавицей. Та, которая стояла у околицы и смотрела ему вслед, он знал, что смотрела, хоть и не оглядывался.
— Даша.
— Ты обещал, — сказала она.
— Я ехал. Я как телеграмму получил, сразу.
— До родов обещал.
— Не успел.
— Я ждала. Я тебя три ночи ждала.
Он подошёл и опустился перед ней на корточки, и взял её руки, и они были такие, как сказал Колька, ледяные, с пальцами, которые не сгибались. Он держал их и грел дыханием, как грел ей руки зимой на санях, когда везли дрова и она сидела на возу, а он шёл рядом, и она всегда смеялась, что у него дыхание горячее, как у лошади. Руки не грелись.
— Собирай ребят, — сказала Дарья. — Поедем.
— Куда?
— Домой.
— Мы дома, Даша.
— Нет.
Она встала. Колька сполз на кровать и остался лежать с закрытыми глазами. Дарья подошла к люльке, взяла свёрток на руки и прижала к груди.
— Ты обещал. Я без тебя не уйду. Поедем все вместе.
Семён смотрел на неё, и ему хотелось сказать: да. Взять Кольку на руки, выйти за ней в ночь и идти, куда она идёт, потому что она жена и она ждала, а он не успел. Он даже шагнул к кровати. И увидел Кольку. Сын лежал с синими губами и дышал через раз, как дышат во сне мёртвым сном, когда человека уже не добудиться.
— Ну. — Она стояла с маленьким на руках и смотрела на него.
— Ты родила без меня. И умерла без меня. Это моё. Я это с собой понесу, сколько проживу. А ты иди. Ты не дома. Ты в районе лежишь, на лавке, в холодной. Завтра я сам за тобой поеду и привезу домой. На кладбище, рядом с дедом. И маленького с тобой положу. А ребята со мной останутся.
— Ты обещал, — повторила она, но тише.
— Обещал. Прости.
Дарья опустила глаза на свёрток. Долго смотрела. Потом сказала, не ему, а маленькому:
— Слышишь. Папка приехал.
Лампа погасла, как будто на неё дунули. Семён стоял в темноте и слышал, как по полу идут босые ноги, медленно, к двери, и как дверь открывается в сени и не закрывается. Потом стало тихо. Он нашарил спички и зажёг лампу.
Кровать была пуста. Колька лежал на ней, и щёки у него были розовые, и дышал он глубоко и ровно, как дышат дети после того, как долго плакали. В люльке лежала мокрая пелёнка.
Он сидел над люлькой до света, с этой пелёнкой в руках, и не знал, куда её деть, и когда рассвело, вынес на огород и закопал под яблоней, потому что ничего другого придумать не смог.
✦ ✦ ✦
За Дарьей и маленьким Семён поехал сам, на той же МТСовской полуторке. В районной больнице их держали в холодной пристройке, на лавке, под простынёй. Санитарка откинула простыню, и Семён посмотрел на жену. Лицо было спокойное, разгладившееся, лет на десять моложе. Кофту на ней застегнули правильно.
Он посмотрел на ноги. Ступни были чёрные от дорожной пыли, и между пальцами застряли травинки.
— Её кто-нибудь трогал?
— Что вы, — сказала санитарка. — Как положили, так и лежит.
Хоронили на другой день. Ульяна обмывала и одевала сама, и когда Семён хотел войти, не пустила, а когда он стал настаивать, сказала: «Ты её живую помни».
На кладбище Семён стоял между сыновьями и держал обоих за плечи. Ванятка был тёплый, а Колька всё ещё холодный, но уже не так.
Когда засыпали, Ванятка спросил:
— Пап. А братика как звать?
Семён посмотрел на маленький холмик рядом с большим.
— Петя. Пётр.
— А почему?
— Я к Петрову дню обещал. Вот и Пётр.
Колька под его рукой вдруг весь обмяк, и Семён испугался, что он падает, и подхватил. Но Колька не падал. Он просто стал тёплый. Сразу, весь, как печка, которая взялась. Он поднял лицо к отцу, и глаза у него были мокрые, в первый раз за все эти дни.
— Пап. Я в люльку заглянул. Мне не велели, а я заглянул.
— Знаю.
— Я думал, ему холодно.
Семён прижал его к себе, и Ванятку тоже, и так стоял, пока мужики не докидали землю.
✦ ✦ ✦
Вечером Ульяна зашла к ним, пощупала мальчишкам лбы и велела Семёну топить печь каждую ночь до конца лета, хоть бы и в жару. Он топил. Сидел перед открытой топкой, смотрел на огонь, и мальчишки спали на печи, разметавшись, потные, и это было правильно.
В конце июля с лесосплава пришло письмо: возвращайся, место держим, расчёт неполный. Семён прочёл его два раза и положил в печь.
Ванятка заговорил о матери только через неделю. Они сидели на крыльце, Семён чинил сапог, Ванятка смотрел, как он тянет дратву.
— Пап. А мамка сказала, что я ей всех теплее.
Семён не поднял головы.
— Правильно сказала.
— Она сказала, меня первого возьмёт.
Дратва замерла.
— Куда возьмёт?
— Не сказала. Сказала, когда ты опять уедешь.
Семён отложил сапог, взял Ванятку на руки и прижал. Он был тёплый, пах солнцем и пылью, и Семён держал его и не отпускал.
✦ ✦ ✦
Лето прошло, как проходит лето после похорон: работой. Семён косил, возил, чинил сарай, который можно было не чинить, и каждое утро, вставая, первым делом трогал мальчишкам лбы. Лбы были тёплые. По вечерам он сидел на крыльце, на Дарьином месте, и смотрел на дорогу, сам не зная зачем.
Он поставил на могиле крест, сам, из дуба, и вырезал на нём два имени, своей рукой, криво, как умел. Ванятка просил вырезать и птицу, как на люльке. Семён вырезал. Птица опять вышла похожей на рукавицу, и Ванятка сказал, что мамка бы смеялась, и Семён ответил, что да, смеялась бы.
В конце августа пришло письмо со сплава. Писал десятник, человек неплохой, который отпустил его тогда без разговоров: возвращайся, место держу до сентября, расчёт за тобой неполный, зимой лес пойдёт на Архангельск, заработок будет вдвое. Семён прочёл письмо два раза и спрятал за икону, туда же, где лежали деньги, привезённые в июле. Денег заметно поубавилось. Похороны, два гроба, поминки, долг Аксинье за молоко, которое она носила всё лето и денег не брала, но он знал, сколько там. Крыша как текла, так и текла. Кольке к школе нужны были сапоги, в старых пальцы вылезли.
Он думал неделю. Как тогда, весной, с ложкой. Только теперь ложку было не из чего строгать, и он просто сидел.
Потом пошёл к Аксинье.
— Поживут у тебя ребята? До Рождества. Я к Рождеству вернусь, с деньгами. За харчи отдам.
Аксинья вытерла руки о передник.
— Семён. А надо ли тебе ехать?
— Надо.
— Не ко времени оно.
— Знаю. А крыша не спросит, ко времени или нет.
Аксинья посмотрела на него долго, так, будто хотела ещё что-то сказать, и не сказала.
— Ладно. Поживут. Васька с ними сладит.
Мальчишкам он сказал вечером, за ужином, как говорил тогда Дарье, глядя в миску. Колька выслушал и кивнул, по-взрослому, и спросил, когда ехать, и что брать. Ванятка не кивнул. Он положил ложку и сидел, глядя на отца, и потом спросил:
— А ты к Рождеству обещаешь?
Семён не ответил сразу. Он понял, чего боится, и не хотел этого слова в доме. Но мальчишка ждал, и Колька ждал тоже, и он сказал:
— Постараюсь.
Ванятка опустил голову.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
