Третья половица
Ехать решили в понедельник, с утренней попуткой на станцию. В воскресенье Семён собрал чемодан, тот же фанерный, уложил рубахи, портянки, Дарьино письмо, одно из двух, которые она ему написала на сплав, и которое он перечитывал там каждый вечер, пока не выучил наизусть. Отнёс Аксинье мешок картошки и сала, сколько было. Мальчишкам велел собрать своё.
Колька собрал быстро и сел на крыльцо. Ванятка возился долго. Семён зашёл в горницу и увидел, что он сидит на печи и ничего не собирает, а держит в руках красную ленточку с люльки. Люльку Семён вынес в сарай ещё в июле, а ленточку, оказывается, Ванятка снял и оставил себе.
— Ты чего? Собирайся.
Ванятка не двинулся.
— Пап. Она опять приходила.
Семён остановился посреди горницы.
— Кто?
— Мамка. Два раза. Ночью.
— Тебе приснилось.
— Нет. Она у печи стояла. Я её видел. Она сказала, чтобы я не боялся.
Семён сел на лавку, потому что ноги не держали.
— Что она сказала ещё?
— Что когда ты уедешь, она меня заберёт. Что Петя там один, маленький, и ему надо, чтобы кто-то рядом. Что я братика хотел, вот и будет братик.
— Когда это было?
— Как ты письмо получил. И вчера.
Семён посмотрел на сына. Ванятка сидел спокойно, с ленточкой в руках, и говорил всё это так, как говорят про обычное. Про то, что корова отелилась или что Васька подрался.
— Почему ты раньше не сказал?
— Она не велела. Сказала, ты всё равно поедешь. Сказала: папка обещает, а потом едет.
Семён встал, вышел в сени и долго стоял там, упёршись лбом в холодную стену. Потом пошёл к Ульяне. Она сидела на крыльце и перебирала сушёную ромашку. Выслушала его и не удивилась.
— Чего ж ты хочешь, Семён. Ты её отпустил, а слово назад не взял. Слово-то твоё при ней осталось.
— Какое слово?
— На кладбище. «Я это с собой понесу, сколько проживу». Помнишь? Ты ей обещал нести. А сам в Котлас собрался.
— Это же не про то.
— Ей-то откуда знать, про что. Она слова слышит. Она при жизни такая была, ты сам знаешь. — Ульяна помолчала. — Не езди.
— Крыша…
— Крыша.
Она сказала это так, что он замолчал.
— Останься, Семён. Сыновей на ночь к себе клади. Не на печь, к себе. И не езди. Хоть год не езди, пока она не уляжется.
— А если поеду?
Ульяна отложила ромашку.
— Тогда я тебе не помощник. И никто не помощник. Она за мальчонкой не ко мне придёт.
✦ ✦ ✦
В ту ночь Семён не спал. Он не ложился, сидел за столом в темноте, и мальчишки спали не на печи, а на его кровати, как велела Ульяна. Чемодан стоял у двери, собранный. Семён смотрел на него и думал, что утром, может, и не поедет. Он ещё не решил.
Часы на стене тикали. Он слушал их и ждал, сам не зная, чего, и когда стрелка дошла до двенадцати, в сенях скрипнула половица. Он знал эту половицу. Третья от двери. Дарья всегда на неё наступала, когда входила, и он десять лет собирался её перебить и не перебил.
Потом половица скрипнула снова, ближе, и ещё, и теперь это был не скрип, а другой звук. Так шлёпают по полу босые ноги, когда они мокрые. Мокрые и тяжёлые. Дверь в горницу открылась сама.
Семён сидел не шевелясь. Он не видел её, в горнице было темно, луна не взошла, но он чувствовал, как от двери идёт холод и как под этим холодом пахнет землёй, той самой, кладбищенской, которую он в июле сам сыпал лопатой. Шаги прошли мимо стола, мимо него, так близко, что он мог бы протянуть руку. Он не протянул. Шаги прошли к кровати и остановились.
— Ванюша.
Голос был Дарьин. Тот, которым она будила мальчишек по утрам, ласковый, с хрипотцой, когда сама ещё не проснулась.
— Ванюша, просыпайся.
Семён услышал, как шуршит одеяло. Ванятка садился. Он не плакал, не звал. Он просто садился, как садился всегда, когда она его будила, и Семён понял, что сын не спит, а слушается.
— Собирайся, маленький. Завтра папка уедет, и я за тобой приду. К вечеру. Жди меня.
— Хорошо, мам.
И тут Семён вскочил. Табурет упал. Он не нашёл спичек, не нашёл лампы, он бросился на голос, в темноту, и упал на колени перед кроватью, нашарив руками одеяло, и ноги сына, тёплые, и что-то ещё рядом, холодное и мокрое, что стояло над кроватью.
— Даша. Даша, не надо. Не трогай его. Ради Христа, не трогай.
Холодное не отодвинулось.
— Он мне нужен, — сказала Дарья. — Мне холодно, Сёма. Ты не знаешь, как там холодно. И Петя плачет. Он там плачет, маленький, ему тёплого надо. Кого-нибудь тёплого.
— Не его. Кого хочешь, не его.
Она молчала.
— Тогда ты.
Он не понял сразу.
— Ты сам пойдёшь. Со мной. Тогда я его оставлю. И Кольку. Обоих. Только ты. Ты же и так обещал, что понесёшь. Вот и понесёшь.
Семён стоял на коленях в темноте. Он думал про Кольку, которому сказал «ты за мужика». Про Ванятку с ленточкой. Про крышу, которая течёт, и про то, что это теперь не имеет никакого значения. Про Аксинью, у которой они поживут. Про то, что Васька с ними сладит.
— Обещаешь? — спросила Дарья.
— Обещаю.
Холодное отодвинулось. Он услышал, как Ванятка, ничего не говоря, ложится обратно, и как шаги уходят к двери, мокрые, тяжёлые, и как скрипит третья половица. Потом дверь в сени закрылась. Сама.
Он просидел на полу у кровати до утра, держа сына за ногу.
✦ ✦ ✦
Утром он не поехал. Аксинье сказал, что передумал, попутка ушла без него, и Аксинья обрадовалась и перекрестилась. Мальчишкам сказал то же. Колька посмотрел на него внимательно, как смотрят, когда не верят, но промолчал. Ванятка про ночь не помнил ничего.
Он отвёл их на реку. Сидели на берегу, и он показывал Ванятке, как считать до ста, когда ждёшь клёва, а Колька делал вид, что ему это неинтересно, потому что он уже знает. Поймали трёх окуней. Ванятка нёс их домой на кукане, как самое большое богатство.
Вечером он сходил к Аксинье и отдал ей деньги. Все, что оставались. Сказал: на ребят. Потом он зашёл к Ульяне, постоял у её крыльца, но в дом не вошёл и ничего не сказал. Ульяна смотрела на него из окна и тоже ничего не сказала.
Дома он сел с мальчишками ужинать, и ел, и смотрел на них, на каждого, и запоминал. Ванятка рассказывал про окуней. Колька молчал и смотрел на отца.
— Пап. Ты чего?
— Ничего. Ешь.
Он уложил их на печь, обоих, как раньше. Посидел рядом, пока не заснули. Ванятка заснул сразу. Колька долго не засыпал, и Семён знал, что он не спит, и Колька знал, что отец знает, и оба молчали.
— Ты за мужика, — сказал наконец Семён. — Помнишь?
— Помню.
— Ну вот.
Потом он вышел в горницу, надел чистую рубаху. Ту, в которой венчался. Она стала тесна в плечах, но он её надел. Лёг на кровать поверх одеяла, не раздеваясь, положил руки вдоль тела и стал ждать. Часы тикали. Он не считал. Он думал про околицу, про то, как она стояла и смотрела ему вслед, и как он не оглянулся.
В сенях скрипнула третья половица. Потом шлёпнуло. Мокро, тяжело. Ещё раз. Ещё. Дверь в горницу отворилась, и холод вошёл первым, а за ним запах, и за ним она. Он не видел её. Он только слышал, как босые ноги идут по полу, всё ближе, и останавливаются у самой кровати, и как капает с них на половицы.
Дарья наклонилась. Он почувствовал, как ледяная ладонь ложится ему на щёку.
— Пойдём со мной, — сказала Дарья. — Ты же обещал.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
