⏮️ Предыдущая часть повести:
Обет
От автора. Напомню: это не вымысел. Ко мне обратилась мать тринадцатилетнего мальчика — удушье и стенозы при каждом приезде бабушки, травля в школе, «две противоположности» в характере. Диагностика показала порчу, крадники, погостную сущность и тяжёлую личную карму из прошлого воплощения. Наложенное сняли за четыре месяца чистки, а карму сначала нужно увидеть — за что. Регрессивный просмотр по Хроникам Акаши вывел в Нижний Новгород, в начало девятнадцатого века.
В пятой части — годы послушничества, уход Гаврилы, письмо о смерти отца. Старец Иннокентий сказал Дмитрию, что тот не молится, а договаривается; Дмитрий попросил помолиться за него. В тридцать лет — постриг с именем Савватий, через два года — рукоположение в иеромонахи. Он стал исповедовать богомольцев, и о нём пошла молва: молодой, а умеет выслушать — ему говорят то, чего никому не говорили. На подворье в городе у него ещё послушником была солдатка Дарья, о которой он на исповеди молчал.
С той зимы, когда Савватия рукоположили, настоятель, архимандрит Иона, стал глохнуть — сначала на левое ухо, потом помалу и на правое. Он этого не признавал и на приёмах садился к гостю правым боком, а Савватий с бумагами вставал за его левым плечом.
Первым это разглядел благочинный. Архимандрит Аполлос — сухой, быстрый, с перстнем, который он поворачивал на пальце, когда ждал ответа, — приехал с проверкой и спросил про ограду: с какой стороны валится и во что станет починить. Иона переспросил. Аполлос повторил громче. Иона переспросил снова, и в паузе, пока перстень делал оборот, Савватий сказал из-за плеча: с северной, отче, сорок сажен, по три рубля сажень, камень свой. Аполлос посмотрел на него — не на Иону, на него — и дальше спрашивал уже Савватия, а Иона кивал.
В обители это поняли и без благочинного. Слёг эконом Никандр с водяной болезнью, и кули у амбара считал Савватий, потому что больше было некому. Казначей, отец Аркадий, робкий старик, который терялся при всяком начальстве, принёс ему казначейскую книгу — просто взглянуть, отче, свежим глазом, — и Савватий взглянул, и нашёл две ошибки, и Аркадий с тех пор носил книгу каждый месяц.
Потом дошло и до владыки. Архиерей на объезде епархии, за трапезой в настоятельских покоях, спросил Иону о числе братии, Иона не расслышал, и Савватий наклонился к его правому уху и подсказал. Владыка ничего не сказал, а на прощание благословил Савватия отдельно, задержав руку.
Купец первой гильдии Стрельников, лесопромышленник из Балахны, где о Савватии уже говорили, в тот же год свернул к обители по дороге на ярмарку и спросил отца Савватия — по имени. Исповедался — в подряде, в доносе, в том, как обошёл казну на лесе. Вышел из-под епитрахили с лёгким лицом и оставил на обитель двадцать пять рублей — в кружку, при всех, как положено, — а Савватию, в руку, на молебен, десять. Молебен Савватий отслужил и десять рублей записал в книгу, до копейки. С того года молва пошла по Волге дальше, с товаром, и к нему ехали уже не мужики с хомутами, и каждый, кроме кружки, что-нибудь клал ему в руку.
Осенью мучник Ерёмин, свалив кули у амбара, снял шапку — не перед Аркадием, который вышел на крыльцо с книгой, а перед ним. Савватий это заметил и запомнил. С первой своей зимы, стоя у двери в холодном храме, он смотрел, перед кем снимают шапку; теперь снимали перед ним, и он для этого ничего не просил — стоял, где нужен, и решал за настоятеля то, чего настоятель уже не мог. У Ионы остались сан, келья и подпись. Всё, что делалось в обители, теперь делалось через Савватия.
✦ ✦ ✦
В первую же зиму после рукоположения он стал ездить в город — ему было тридцать два. Раньше бумаги в консисторию возил Феофил, потом посылали с оказией; теперь Иона отправлял Савватия — и с бумагами, и к поставщикам, потому что с Ерёминым, с солевщиками, с дровяниками Савватий считался сам, а Иона уже не слышал, что ему говорят через стол.
В консистории, в архиерейском доме у кремля, бумаги принимал секретарь — чиновник в вицмундире, с гусиным пером за ухом и с лицом, на котором ничего не было написано. Он принял прошение обители о ремонте ограды, положил под низ стопки и сказал, что рассмотрят. Савватий спросил, когда. Секретарь посмотрел на него, потом на стопку. Савватий положил на угол стола рубль — из монастырских, на расходы, — и прошение перелегло наверх. Вечером он записал в книгу: расход канцелярский, один рубль. Это была правда.
Ночевал он на подворье, на Рождественской, в тех же двух комнатах с образами и клопами, — только теперь дворник кланялся ему в пояс и звал отцом, а не по имени. Ужин принёс он же. Лежал и слушал город — тот же, что шестнадцать лет назад, после ярмарки: телеги, собаки, колотушка сторожа. Тогда он считал шаги до отцовского дома на горе. Теперь считать было нечего: отец умер, в доме жил Пётр с семьёй. Он повернулся к стене и заснул.
Во второй приезд дела кончились к обеду, и ехать было можно. Он остался. Лошадь устала, сказал он дворнику подворья, и дворник кивнул. Лошадь и вправду устала — он это проверил, глядя на неё, и остался с чистой совестью.
У Ерёмина, куда он заехал за расчётом, его посадили за стол — купеческий, с рыбой, с пирогами, с графином. Ерёмин налил ему и себе. Савватий отодвинул рюмку: не по чину, Иван Егорыч. Ерёмин не настаивал, выпил один и говорил про муку. Через месяц, в тот же дом, за тот же стол, Ерёмин налил снова и не сказал ничего — просто поставил. Савватий посмотрел на рюмку и выпил. За компанию, для дела: с человеком, который пьёт один, торговаться труднее.
Водка была тёплая и ударила в голову сразу — он не пил ни разу в жизни. Он сидел, держась за край стола, и ждал, что теперь будет: с руками, с голосом, с тем, что внутри. Ерёмин говорил про муку. Руки лежали на столе, как лежали. Он дослушал про муку, сторговал полкопейки с куля и поехал ночевать.
Утром он служил обедню. Гедеон стоял рядом у престола и подавал кадило, глядя, как всегда, мимо; братия пела; голос Савватия шёл над ними тот же, что вчера. Он вслушивался в него, как в чужой, — и ничего в нём не находил. Вечером, сверяя книги, он записал это себе не в книгу, а туда же, где держал подворье и Дарью: не по чину — а видно не было. Никому.
✦ ✦ ✦
С пострига он не был с женщиной три года. Голод приходил по ночам, и он делал с ним то, что делал со всем: вставал, шёл в канцелярию и сверял книги при свече, пока не отпускало, — и к утру считал, что обет держит. Обет тут был ни при чём: держали стены. Три года его никуда не посылали, и до ближайшей женщины было шесть вёрст.
По дороге в город — в третий, что ли, раз — он подумал о Дарье и решил, что её на подворье давно нет: солдатка, куда-нибудь да делась. Вечером за дверью поставили посуду. Он узнал шаги.
Ей было тридцать четыре. Муж так и не вернулся — солдатки ждут двадцать пять лет, и ждать ей оставалось ещё одиннадцать. Она стала в дверях, как в тот первый раз, и посмотрела на рясу, на крест. Три осени его не было — она думала, что его услали. Тогда он кивнул, и для неё это не отменилось: она стояла и ждала.
Он сидел на кровати и ждал страха — того, что был в двадцать четыре, с Варлаамом за стеной. Страх дал бы причину отказать. Но за стеной было пусто, дворник кланялся ему в пояс, просфорня через сени спала. Он встал и открыл дверь шире.
После, лёжа один, он проверил себя, как проверял всегда. Стыд искал честно, по всему, что помнил из Кормчей: это был уже грех по обету, и стыду полагалось быть. Его не было. Нашлось другое, чего он не искал: он будет хотеть этого всегда — в рясе, под обетом, столько, сколько проживёт. Постриг ничего в нём не закрыл — только сделал так, что теперь он будет делать это монахом.
Он принял это к сведению, как принимал ошибку в книге Аркадия: не ужасаясь, — поправить цифру и вести книгу дальше.
Дарья приходила и после, в каждый его приезд. Потом были другие: невестка хозяина на постоялом дворе в Кунавине, где он пережидал дождь; работница у солевщика, где ночевал по делу. Они попадались сами. Никто из них ничего у него не просил, и он никому ничего не давал. Это было просто.
✦ ✦ ✦
Пелагею Фёдоровну он встретил по делу. Рыбу к столу обитель брала у Сомовых — у купца Сомова, пока тот был жив, а после его смерти у вдовы, которая держала торговлю сама, к удивлению всего Нижнего базара. Базар говорил: баба рыбой торгует, срам, — и покупал у неё, потому что рыба была лучше, а цена честная.
Она была с этого же базара — дочь приказчика Курочкина, который тридцать лет служил у Сомова, через ряд от лапшинской лавки. Мать умерла родами, когда Пелагее было девять, и с девяти лет она вела отцовский дом и считала отцовские гроши — по накладным, как учил отец.
В шестнадцать отец отдал её Сомову, вдовцу сорока пяти лет, хозяину, не спросив; за это он стал старшим приказчиком, и цена была ей понятна. Сомов был скуп, тяжёл, не бил, но каждую копейку считал вслух за столом; за двенадцать лет он не подарил ей ничего — всё, что она носила, было куплено «в дом», записано и сочтено. Жена была ему нужна для дома и для сына. Сына не было. Двенадцать лет — ни одного ребёнка, и базар звал её пустой.
Последние четыре года Сомов лежал с водянкой, и контору вела она: сначала носила ему книги на постель, потом перестала носить. Когда он умер — два года назад, — душеприказчиком по завещанию встал его брат, и она за полгода вывела его из конторы — не криком, книгами: показала, что при ней приход выше, чем при нём. Сваты приходили трижды; она понимала, что сватают не её, а рыбу, и показывала им дверь.
Ей было двадцать восемь. Она ходила в чёрном, как положено, но чёрное на ней было платьем, а не трауром.
Контора Сомовых стояла у пристани. Савватий пришёл с монастырским заказом — судак, лещ, к Рождеству осётр малый, — и приказчик, старик Тимофей, повёл его не к себе, а к хозяйке. Она сидела за столом с книгой и деньгами и досчитывала столбик. Он вошёл — она не подняла головы. Он стоял и ждал. Десять лет ждали его — под епитрахилью, на крыльце, у стола с бумагами, — а теперь стоял и ждал он, пока женщина досчитает медь.
Она досчитала, записала итог и подняла голову. Посмотрела прямо — в глаза, не в пол, не вбок. Он привык смотреть вбок и привык, что на него смотрят снизу. Вбок можно смотреть, когда на тебя не смотрят; когда смотрят прямо, вбок — это бегство. Он не знал, куда деть глаза, и не отвёл их, и она не отвела.
— Садитесь, отче. Наконец-то от вас человек, который в рыбе понимает, а то посыльные сорта путают. Будете заказывать — извольте сами, приму в любой час.
Она назвала цену — ниже той, что брал покойный Сомов. Назвала и ждала, и он понял, чего она ждёт: станет ли он торговаться для вида, как весь базар. Он посчитал — цена была честная, до копейки, — и сказал: хорошо. Она кивнула — коротко, по-приказчичьи: прошёл. Записала, промокнула, подала бумагу. Пальцы у неё были в чернилах, и она не прятала их под стол. Он смотрел на эти пальцы: руки, которые пишут.
Через две недели она сама привезла в обитель счёт — в своём возке, с тем же стариком-приказчиком. Купчихи счетов не возят; она привезла. Сидела в приёмной, пока он сверял, и смотрела не на бумагу, а на то, как к нему подходят монахи и он отвечает им, не отрываясь от столбца. Для братии это была купчиха, привёзшая счёт за рыбу. Иона кивнул ей с крыльца. Она посмотрела на Иону, на крыльцо, на Савватия у стола, и он понял, что она увидела: не святого человека, а хозяина на своём месте. Такого же, как она.
В третий раз она сказала, что в конторе вечером холодно и шумно с пристани, а поставку на год надо обсудить по-человечески, не здесь, — и назвала дом за Печёрами и день. Придёт ли он, она не спрашивала.
Он шёл туда пешком, за Печёры. Дарья приходила к нему сама. Другие попадались. Сюда он шёл сам, в первый раз в жизни, и это было страшнее, чем Варлаам за стеной: бояться было некого, кроме себя.
✦ ✦ ✦
Дом был не тот, где она жила. Тот стоял на Ильинке, каменный, с прислугой, и туда она не звала никого. Этот — в слободе за Печёрами, деревянный, в три окна, снятый на имя её приказчика, — она взяла после Сомова для себя одной. Чтобы было место, сказала она, где никто ничего не спросит. Стол, лавка, кровать за занавеской, образа в углу, гвоздь у двери. Он узнал это место: в пятнадцать лет у него был такой же — амбар между бочками, где он читал и где его никто не искал.
На гвоздь он повесил рясу.
У Ерёмина он сидел за столом в рясе, на подворье спал в рясе, у Дарьи было темно и некогда. Здесь снял, при свече, и стоял в одной рубахе, и она смотрела на него так же, как в конторе, — прямо. Не на отца Савватия. На мужчину, худого, невысокого, с маленькими руками, которому тридцать три. Он опять не знал, куда деть глаза. Она задула свечу — и вопрос отпал.
Потом она сказала — уже лёжа, глядя в потолок:
— Ты ведь Лапшин. Терентия Лапшина средний.
Он молчал.
— Тебя в семнадцатом году отдали. Мне было десять, я у отца в лавке стояла — отец у Сомова служил, через ряд от вас. Весь базар говорил: Лапшин сына за род отдал. Я тебя в конторе с порога узнала. Нос лапшинский.
— Отдал, — сказал он.
— Дмитрий Терентьич, — сказала она, примеряя. Помолчала. — Так и буду.
Никто его так не звал. Дома он был Митька и «этот», в обители — послушник, потом отец Савватий. Дмитрием Терентьичем звали бы купца Лапшина — того, каким он должен был стать и не стал.
В ту ночь он не проверял себя. Лежал в темноте и слушал, как она дышит рядом — ровно, как за своей конторской книгой, — и первый раз за восемнадцать лет ему нечего было сверять. Так он и заснул.
Затемно встал, оделся при лучине, снял рясу с гвоздя. Она не спала — лежала и смотрела, как он одевается. Сказала одно: Тимофей знает, когда вы в городе. К обедне он был в обители.
В следующий приезд он привёз ей шаль. Он никогда никому ничего не дарил — не приходилось — и знал только, как это делал отец: товаром. Купил в Кунавине, в лавке у перевоза, цветную, вёз через Оку со свёртком на коленях и всю дорогу не знал, что скажет, отдавая.
Своих денег у него не было. Были чужие: помещик Верещагин из-под Арзамаса дал ему на молебен, и Савватий молебен отслужил, а деньги в книгу не записал. Первый раз. Три рубля — ничто, и он это знал. Дело было не в рублях: у него впервые появилось, на что их тратить.
Отдал он молча, положив свёрток на стол перед ней, как счёт. Пелагея взяла, развернула, посмотрела на изнанку — на шов, на краску, — как смотрела на всё, что приносили ей с пристани.
— Кунавинская, — сказала она. — Рубля три.
Свернула, положила на лавку рядом с собой. Он стоял и ждал, что она скажет ещё. Она подняла на него глаза.
— В другой раз возьмите у Ремизова, на Рождественской. Там настоящие.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
