⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Душа наша яко птица избавися от сети ловящих: сеть сокрушися, и мы избавлени быхом. Псалом 123:7
Отцу не скажем
От автора. Эта повесть — не вымысел. Мне написала женщина, которую я здесь зову Ириной. С детства она чувствует в себе силу и тягу к тёмному, а диагностика показала при ней двух светлых хранителей и поодаль кармического беса. Ирина спросила, не сама ли она когда-то его позвала. С этим вопросом я вышел в Хроники Акаши, и просмотр по ним вывел меня под Тверь, в самый конец шестнадцатого века, а теперь — в её собственную прошлую жизнь.
Напомню, на чём мы остановились. Лина, которая росла с младшим братом Ваней у бабки-ведьмы Ульяны, должна была стать шестой ведьмой Рода и принять беса по договору, заключённому почти три века назад на перекрёстке её прародительницей Прасковьей, вдовой мельника, и потому порог церкви её не пускал. Весной в Знаменском, селе на дороге в город, она встретила Николая, сына тамошнего священника, семинариста, которому после выпуска полагалось жениться и принять сан. Месяц они тайком встречались у реки, и в последний вечер, перед отъездом в семинарию, Николай позвал её замуж, чтобы жить с ней в своём будущем приходе батюшкой и матушкой.
✦ ✦ ✦
— Сядь, Николай, — сказала она. — Мне надо тебе кое-что рассказать.
И рассказала всё.
Разговор был долгий и тяжёлый. Она рассказала про бабку и про то, чему та её учила. Про мельницу и про омут. Про жёлтые глаза на перилах плотины. Про Прасковью и перекрёсток. Про то, что её никогда не крестили, а попу заплатили, чтобы записал. Про то, как обжигает её церковный порог. Про то, что она будущая ведьма, шестая по счёту, и что к ней скоро придёт Родовой бес. Бабка уже старая и вот-вот начнёт передавать.
Она говорила, глядя в землю, и не плакала. А когда закончила, подняла глаза и увидела, что он сидит на поваленной иве, опустив голову, и молчит.
Николай не кричал и не обвинял. Он долго сидел так, сжав руки между колен. Потом сказал тихо:
— Я догадывался, что что-то не так. Про порог. Видел, как ты побелела тогда.
— И ничего не сказал?
— Думал, ты сама скажешь, когда будешь готова. — Он поднял на неё глаза, и в них была такая боль, что она отшатнулась. — Лина, я не могу тебе приказывать. Ты не моя. Но и жить так не могу. Я буду служить Богу. Каждый день стоять у престола. А моя жена будет кормить беса? Это невозможно. Это хуже, чем если бы я тебя не встретил.
— Я знаю, — прошептала она.
— Или ты оставляешь это и принимаешь крещение, — сказал он твёрдо, хотя голос у него дрожал, — или мы расстанемся. Сейчас. Пока никто не знает. Отец узнает рано или поздно, и тогда всё кончится само собой, только будет хуже. И тебе, и мне.
Он встал, постоял над ней, хотел что-то добавить, но не добавил. Только тронул её за плечо и ушёл.
Лина осталась одна. Солнце село, с реки потянуло сыростью, и под ивами стало темно, хотя сквозь ветви ещё светлела вода. Она сидела, пока поваленная ива напротив не слилась с темнотой.
Корзинка у её ног стояла пустая. Рвать траву впотьмах было без толку: бабка разберёт корзинку и по каждому стеблю поймёт, когда он сорван. Лина подняла её пустой и пошла домой берегом. Бабке она скажет, что заплуталась у болота в сумерках. Бабка знает, что в лесу она не плутает ни днём, ни ночью, а сказать больше нечего.
Утром он уехал в Тверь.
✦ ✦ ✦
Лина проплакала всю ночь. Тихо, в подушку, чтобы бабка не услышала. Хотя Ульяна, наверное, всё равно слышала, она всё всегда знала.
В голове у неё крутилось одно и то же. Если она останется, то станет ведьмой. Будет жить, как бабка: сытно, тепло, но одиноко. Люди будут приходить к ней по ночам и отворачиваться днём. Будет кормить того, жёлтоглазого, печёнкой и петухами, слушать, как он ворочается в омуте. А потом состарится и будет передавать его внучке, которая ещё не родилась. И никогда не услышит, как поёт хор в церкви, и никогда не встанет рядом с Николаем.
А если уйдёт… Куда она уйдёт? Что с ней будет? Простит ли бабка? Отпустит ли тот, под колесом?
А под утро, когда за рекой начало светать и туман пополз от воды на луг, белый и густой, как молоко, она вдруг успокоилась. Решение пришло само, будто кто-то тихонько положил его ей в ладонь.
Она уйдёт. Пусть бабка передаст свою силу Ване. Он ведь тоже её крови. Чем он хуже? Бабка его любит, балует, он ей не откажет. Ничего плохого в этом нет. Просто каждый пойдёт своей дорогой.
Она ещё не знала, что уговор, заключённый на перекрёстке, не признаёт других дорог.
✦ ✦ ✦
В июне к Ульяне ходили больше, чем зимой. Летом у людей всякая беда на виду: у кого корова сбавила молоко, у кого муж с покоса свернул к солдатке, у кого рожь полегла пятнами, будто по ней ночью катались. И всё это шло к Ульяниному крыльцу задами, мимо огородов, с узелком под мышкой и с таким лицом, будто человек вышел подышать и забрёл сюда нечаянно.
Приехал даже лавочник Пахомыч из уездного города, на собственной таратайке, в картузе и при часах на цепочке. Он долго объяснял, что сам в эти бабьи дела не верит, а приехал по просьбе жены: жена просила отвадить от дочки приказчика. От себя Пахомыч добавил, что раз уж он здесь, то не худо бы приворожить к его лавке покупателей, а то через улицу открылся Гордеев с красным товаром и сбивает цену. Ульяна выслушала его до конца, взяла с него вдвое против обычного и велела Лине наговорить ему воды для дочки.
Лина делала всё, что велели, и делала хорошо. Наговаривала воду, катала яйцо по тем, кто пришёл с испугом, держала свечу, пока бабка шептала над приворотом, и слова говорила без запинки. Внучка при деле, внучка старается, и всё идёт своим порядком. Так бабка ничего и не заметит.
Петь только перестала. Раньше она пела над всякой работой, а теперь боялась: в песне не соврёшь, бабка услышит.
Ульяна смотрела. Смотрела поверх воска, поверх чужих голов, поверх миски с водой, и Лина спиной чувствовала, когда бабка на неё смотрит.
Как-то вечером, когда последняя баба ушла, Ульяна села на лавку разуваться и сказала:
— Тихая ты стала, Линушка. Не поёшь.
— Устала, — сказала Лина.
— Не от работы ты устала. — Ульяна поставила башмак под лавку и долго растирала больную ногу. — Это он к тебе ближе подходит. Со мной то же было, когда бабка моя к концу шла. Тяжело, и петь неохота, и всё внутри будто чужое. Ты не бойся. Это ничего, так и надо.
Лина стояла у печи с полотенцем в руках. Бабка говорила ласково, так ласково она не говорила с ней давно, и от этой ласки Лине стало страшно. Может, тяжело ей вовсе и не от вранья. Может, он уже рядом.

✦ ✦ ✦
Всё это время они переписывались. Письма Николая приносил деревенский дурачок Сенька, которому Лина за это давала пряник. Сенька никогда ничего не путал и никому ничего не говорил, потому что говорить толком не умел.
«Ты решилась?» — спрашивал Николай в каждом письме.
«Решилась», — отвечала она в каждом.
Одно письмо было длиннее прочих. Николай писал, что выпускные испытания кончатся к Петрову дню, летнему празднику апостолов Петра и Павла, и что он обо всём подумал. «Про бабку и про твой Род отцу не скажем, — писал он. — Ни теперь, ни после. Бумагу о крещении, которую вам поп выписал, возьми с собой: без неё нас не огласят».
Письма Лина рвала на мелкие клочки и пускала по реке, когда ходила полоскать бельё. Это письмо она три дня носила за пазухой, перечитывала за баней, а потом порвала и его.

В ночь на Ивана Купалу, когда травы, по поверьям, набирают самую силу, Ульяна повела её в Чёрный лес. Так звали густой ельник вниз по реке, за мельницей, на полпути к Знаменскому. Ульяна шла впереди, прихрамывая, с узелком, и останавливалась у тех трав, которые рвут только в эту ночь и только молча. Слов над ними не говорили, и Лина была этому рада.
За рекой в деревне жгли костры, оттуда доносились девичьи голоса и смех: девки прыгали через огонь и пускали по воде венки. Лина слушала их и рвала, что показывала бабка. На прогалине Ульяна выпрямилась, держась за поясницу, и долго смотрела на неё при белёсом июньском небе, светлом и в полночь.
— Хорошо рвёшь, — сказала она. — Рука у тебя лёгкая. Скоро сама водить будешь.
Лина поклонилась ей, как кланялась всегда, когда бабка хвалила, и пошла за ней дальше, глядя ей в спину.
Последнее его письмо было коротким: « Жду тебя у дальнего брода, за Чёрным лесом, в ночь на Петров день. Возьми только самое нужное».
✦ ✦ ✦
Она убежала из дома в дождливую ночь. Взяла с собой узелок с бельём, гребень и материнский платок, синий, с белыми цветами, который берегла с детства. Больше ничего, кроме одной бумаги. Ни одной бабкиной травы, ни одного оберега, ни одной свечки.
Бумагу Лина достала последней, когда узелок был уже завязан. Сундук стоял у стены, под завешенными бабкиными образами, и крышка его скрипела, если поднять её разом. Лина поднимала её понемногу, придерживая ладонью, и после каждого вершка слушала бабкино дыхание.
Под холстами лежало письмо полкового писаря о гибели отца, сложенное вчетверо, а под ним выписка из церковной книги, по которой Лина числилась крещёной Еленой. Выписку она сунула за пазуху. Отцово письмо подержала в руке и положила обратно, под холсты. Крышку она опускала так же медленно, как поднимала.
Бабка спала на печи. Ваня сопел на полатях.
Лина постояла у двери, посмотрела на них в темноте, перекрестила обоих, неумело, как видела у других, и вышла.
Дождь хлестал так, что в двух шагах ничего не было видно. Дорога раскисла, ноги вязли по щиколотку. Лина бежала через поле, через лес, по тропинкам, которые знала наизусть, и ни разу не сбилась. Только когда она проходила мимо старой мельницы, ей показалось, что колесо скрипнуло и повернулось. Один раз. Будто кто-то проснулся и прислушался.
Николай ждал её у брода, промокший до нитки, с фонарём под полой. Увидел, бросился навстречу, обнял.
— Пришла, — сказал он, будто не верил.
— Пришла, — ответила она и разрыдалась у него на плече.
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.







