⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия, от сряща и беса полуденнаго. Псалом 90:5–6
Семь колен
От автора. Эта повесть — не вымысел. Ко мне обратилась женщина, которую я здесь называю Ириной. С детства она чувствует в себе силу и тягу к тёмному, а диагностика показала при ней двух светлых хранителей и поодаль кармического беса. Ирина хотела знать, не сама ли она когда-то его позвала. С этим вопросом я вышел в Хроники Акаши, и просмотр по ним вывел меня под Тверь, в самый конец шестнадцатого века.
Напомню, на чём мы остановились. Мельник Фёдор был человеком мягким: из жалости отпускал людям муку в долг, а когда своей не хватало, сам занимал у других. С тем он и умер, оставив жене Прасковье шесть дочерей и мельницу, заложенную вместе с домом.
Торговый человек Хрящев дал вдове ещё два месяца сроку, а дальше звал её с дочерьми к себе во двор в кабалу. Чтобы спасти их от неволи, Прасковья пошла в соседнюю деревню к ведьме Сычихе, и та научила её, как вызвать нечистого на перекрёстке.
Учила Сычиха с голоса. Слова были короткие и дикие. Они походили на церковную молитву, только шли задом наперёд, и язык спотыкался о них, как лапоть о корень на лесной тропе.
— Такие слова, — сказала она, — на бумагу не кладут, бумага их не держит.
Приходить велела каждый вечер, когда спадёт жар и пастух погонит стадо с выгона, и садиться на колоду у порога.
Сычиха говорила слова вполголоса, глядя на филина, и Прасковья повторяла, тоже глядя на филина. Филин переминался с лапы на лапу и слушал с видом дьячка, который проверяет у мальчишки урок. Коты на крыше открывали глаза на каждую ошибку. Выходило не то: старуха морщилась, будто раскусила зелёную рябину, и начинала сначала.
— Ты молитвы как учила? — спросила она на второй вечер.
— За матерью. С голоса.
— Вот и это так. Тебя мать «Отче наш» не по бумаге учила, а ты его хоть сонная скажешь. Чтоб и тут так было.
На третий вечер Прасковья забыла слово, на его место само выскочило «Господи», и рука пошла ко лбу. Сычиха перехватила её за запястье сухими цепкими пальцами и держала, пока рука не обмякла.
— Там этого не делай, — сказала она без сердца. — Не к Нему идёшь. Помянешь — простоишь одна до петухов, и никто к тебе не выйдет.
Прасковья повторила слово правильно. Ей хотелось вытереть губы рукавом, и она держала руки на коленях, сцепив пальцы.
Дома при детях слова не шли: в красном углу висел Спас, и при нём язык не поворачивался. Прасковья твердила их в лесу, по дороге к Сычихе и обратно, по слову на шаг, и смолкала, если навстречу шла баба с вязанкой хвороста. Рожь за околицей желтела с каждым днём, мужики уже ходили мять в ладонях колос, и Прасковья знала: как её сожнут, так и кончится срок, отпущенный Хрящевым.
В последний вечер Сычиха выслушала её до конца, ни разу не поморщившись, и кивнула.
— Знаешь. Дальше он сам скажет. Твоё дело слушать да отвечать.
— Бабушка, — спросила Прасковья уже от плетня, — а ты сама к нему ходила?
— Ходила. — Сычиха поскребла кота за ухом. — Давно. Видишь, жива, сыта.
— А что он с тебя взял?
— Что взял, то моё. Ступай, мельничиха. Темнеет.
✦ ✦ ✦
В ту ночь Прасковья легла вместе с девочками и лежала тихо, слушая, как засыпает изба. Меньшая уснула сразу, раскинув руки: с тех пор как она пошла сама, она топотала по избе до самой темноты и к ночи валилась с ног. Средние ещё пошептались на полатях и затихли. Старшая уснула последней. С Покрова к ней ждали сватов, и в эти дни она по вечерам подолгу расчёсывала косу у тёмного окна.
Когда дыхание на полатях выровнялось, Прасковья встала, оделась в темноте и повязала убрус. Нож со стола она брать не стала: им резали хлеб на всех. Сняла с прялки своё веретено, которым пряла с девичества, гладкое от её пальцев. На нём сидел початок льняной пряжи; она осторожно стянула его и положила на лавку, чтобы утром допрясть. Потом попробовала остриё на ладони. Остриё кололо.
Ночь была тёплая, безлунная, и звёзд высыпало столько, что от них на дороге лежал слабый свет. Через всё небо тянулась белая полоса, которую у них звали Птичьим путём. Над лесом бесшумно вспыхивали зарницы, и в каждой на миг проступала рожь до самой опушки. Бабы говорили, зарницы хлеб зорят. Соседская собака тявкнула было на скрип двери, узнала её и затихла.
Перекрёсток был за деревней, там, где дорога на Тверь пересекала полевую, что шла от реки к дальним покосам. Днём Прасковья проходила его каждую неделю и не замечала. У обочины торчал старый межевой столб с зарубками, здесь кончалась деревенская земля. Посередине, где сходились колеи, пыль лежала мягкая и ещё тёплая от дня.
Прасковья встала посредине, как учила Сычиха, лицом на закат, и долго не могла начать. Колени сделались ватные, в груди ходило ходуном. Мелькнуло: вернуться, лечь, утром встать к печи, будто ничего и не было. И тут же следом — хрящевский двор, старшая в чужой горнице, меньшая на руках у чужой бабы. Прасковья разжала зубы.
Первый раз голос вышел сиплый и пропал на середине. Она начала снова, громче, и слова пошли сами, одно за другим. Когда они кончились, она приставила веретено к пальцу и вдавила остриё в подушечку. Боль была острая и простая, вроде той, когда за шитьём уколешься иглой, и Прасковья ей почти обрадовалась: хоть что-то в этой ночи было знакомое. Капля набухла, тёмная при звёздах, и сорвалась в пыль.
Ветер стих разом. Рожь по обе стороны дороги перестала шуршать и встала, в деревне оборвался собачий лай. Прасковья слышала теперь только кровь у себя в ушах.
Потом сзади, на тверской дороге, хрустнула пыль. Шаг. Ещё шаг. Шаги были неторопливые, тяжёлые, человечьи, и остановились близко, на вытянутую руку.
Прасковья вспомнила, что оборачиваться нельзя, вцепилась в концы убруса и смотрела перед собой, на межевой столб, на его зарубки.
Того, кто подошёл к ней, Прасковья потом никогда и никому не описывала. Говорила только, что был он вежлив и спокоен, как приказчик в хорошей лавке, и что от него пахло дымом и речной тиной.
— Звала, хозяюшка? — спросил голос из-за её плеча.
Голос был обыкновенный, мужской, чуть с хрипотцой, и от этого Прасковье стало страшнее, чем если бы над ухом зарычало.
— Звала, — ответила она и сама удивилась, что может говорить.
— С чем пришла?
По дороге она сложила свои просьбы по порядку, как складывают челобитную, и теперь выговорила их одну за другой, боясь, что её не дослушают. Чтобы мельница молола, как при свёкре, и стала как новая, или хоть чтоб нашлись деньги на починку. Чтобы торговый человек Хрящев отступился от них. Чтобы жить в достатке, богато, и девки её не знали нужды.
Он дослушал, ни разу не перебив.
— Это можно, — сказал он так же просто. — Мельница ваша будет молоть долго, много веков, и ломаться не будет. Никто вас не тронет. Жить будете хорошо, и ты, и твои, и кто после них.
Прасковья ждала. Неделю она готовилась услышать цену, и теперь ей было бы легче, если б он назвал её сразу.
— А с меня что? — спросила она. — Душу?
— Душа твоя при тебе. — Он, кажется, усмехнулся. — Что мне одна душа, Прасковья Степановна? На одной душе мельница века не простоит. Мне служба нужна, долгая. Ведьмой будешь. Взамен я оставлю вам Помощника. Он будет жить при мельнице. Ему надо давать работу и кормить его, а он будет вам служить. Перед смертью ты передашь его своей старшей внучке. Именно внучке, не дочери. А она — своей. Так и пойдёт, через колено, от бабки к внучке. Прочие дети пусть живут как хотят, мне до них дела нет. Чтобы в Роду рождались девочки, я прослежу сам.
Внучке, повторила про себя Прасковья, и слово было пустое: никакой внучки у неё не было.
— Меня одну возьми, — сказала она. — Я тебе до смерти служить буду. А их оставь.
— Тебя я и беру. Только одной тебе не выслужить.
— А долго ли? — спросила Прасковья.
— Семь колен, — ответил голос. — Семь ведьм твоей крови. Ты первая. Отслужит седьмая, и я уйду, а Род ваш останется и свободен, и богат.
Прасковья начала считать в уме. Дочь, внучка, правнучка, праправнучка… Сбилась.
Прасковья стояла и смотрела на столб. Шла она сюда отдать себя, и только себя. Теперь у неё просили другое, и просили вежливо, не торопя.
Мысли шли быстрые и хватали что поближе, разбирать было некогда. Хрящев отступится. Все шесть девок останутся при матери, с приданым, выйдут за кого захотят, и никто не раздаст их по чужим дворам. Федя не знал, куда их девать, а она теперь знала.
А то, что старшая внучка станет ведьмой. Что ж, ведьма не холопка. Сычиха вон сыта, живёт в своей избе, и ни один торговый человек ей не хозяин. Да и не чужим людям её отдавать: Прасковья сама её выучит, сама выходит, при себе, в своём доме, и в обиду никому не даст.
Ей было тридцать два года, у неё на руках было шесть голодных девочек и месяц до того, как их выгонят на мороз. Думать о далёких правнучках ей было некогда.
— Согласна, — сказала она.
Слово вышло тихое и будничное, и забрать его назад было уже нельзя.
— Ну и ладно, — сказал голос. — Ступай домой, Прасковья Степановна. Да назад не гляди.
Позади стало пусто, она поняла это по запаху: дым ослабел и пропал, а с ним и запах тины.
✦ ✦ ✦
К деревне она шла, глядя под ноги. У околицы вдруг услышала, что рожь снова шуршит, что с реки тянет ветер, а у соседей опять брешет собака, и поняла, что слышит это давно, от самого перекрёстка. Палец не болел. Прасковья прижала к нему большой и потёрла. Она остановилась, поднесла руку к глазам и долго разглядывала палец при звёздах. На нём не осталось даже следа.
В избе пахло хлебом и спящими детьми. Прасковья легла не раздеваясь, с краю, возле старшей. Та завозилась во сне и нашла в темноте материну руку.
— Мама? Ты где была?
— Молилась, — сказала Прасковья. — Спи.
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
