⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Господь хранит пришелцы, сира и вдову приимет, и путь грешных погубит. Псалом 145:9
Сычиха
От автора. Эта повесть — не вымысел. Мне написала женщина, которую я здесь зову Ириной. С детства она чувствует в себе силу, её тянет к тёмному, и на диагностике я увидел при ней двух светлых хранителей, а поодаль — кармического беса. Ирина спросила, не сама ли она когда-то его позвала. С этим вопросом я вышел в Хроники Акаши, и просмотр вывел меня под Тверь, в самый конец шестнадцатого века, почти за три века до её прошлой жизни.
Там, на мельнице, жил с женой Прасковьей и шестью дочерьми мельник Фёдор. Человек он был набожный и жалостливый, верил, что Бог воздаст за доброту, и потому раздавал нуждающимся в долг муку, которую сам брал в долг у торговых людей. Мельница без починки пришла в упадок, и торговый человек Хрящев, которому она была заложена вместе с домом, велел к лету освободить и то и другое; занять, чтобы откупиться, ненадёжному мельнику не дал никто, и Фёдор, с детства слабый грудью, с горя тяжело заболел.
✦ ✦ ✦
— Пить захотелось, Паша, — сказал Фёдор. — Спи.
Он зачерпнул ковшом из кадки у двери и пил долго, мелкими глотками, стоя к ней спиной. Потом задул лучину и лёг. До рассвета Прасковья слушала, как он давит кашель в подушку, чтобы не разбудить девочек.
Плат она нашла утром, когда собирала бельё на реку: он был засунут под изголовье. Развернула, посмотрела и сложила обратно, как было, вчетверо. Фёдору подала квасу и спросила только, станет ли он сегодня молоть. Плат выстирала отдельно, ниже по течению, за ивами, где бабы не полощут, и долго тёрла его песком, хотя отстиралось сразу.
Фёдор ещё пробовал ходить на мельницу, но куль, который прежде вскидывал на плечо одним движением, теперь тащил волоком и останавливался отдышаться, а потом слёг совсем. Прасковья поила его барсучьим жиром и травами, ставила ему на грудь горячий песок в мешочке, но ничего не помогало. Соседки, заходя, говорили «сухотка», крестились на пороге и торопились уйти.
Лицо у него сделалось маленьким и жёлтым, руки поверх тулупа лежали лёгкие, и Прасковья, поправляя ворот, боялась их задеть. Поп из села приходил дважды: в первый раз исповедал и причастил, во второй соборовал. Чахотка съела его за одну весну.
✦ ✦ ✦
Незадолго до смерти он позвал жену. Лежал на лавке, худой, жёлтый, с запавшими глазами.
— Паша, прости меня.
— За что, Федя?
— За всё. Думал, Бог воздаст. А он, видно, меня самого к себе позвал. Ты не держи зла на людей. Они не со зла не отдали, а от бедности.
— А мне с девками куда? — спросила она шёпотом, чтобы дочери не слышали.
Он не ответил. Только смотрел на неё долго, с такой жалостью, что она отвернулась.
Умер он под утро, так тихо, что Прасковья поняла это, только когда проснулась меньшая и захныкала, просясь к матери.
Хоронили его в оттепель, когда кладбищенская земля раскисла и гроб опускали в воду. Должники пришли все, и Матрёна, и Фрол с выселок, и плакали громче родни. Прасковья стояла у ямы, держа на руках младшую, а пятеро старших жались к её юбке, как цыплята под крыло. Она не плакала. Слёзы кончились раньше.
✦ ✦ ✦
Через неделю после похорон приехал купец. Вошёл в избу, не снимая шапки, огляделся по-хозяйски, сел за стол.
— Ну что, Прасковья Степановна. Горе твоё понимаю, сам вдовец. Но и ты меня пойми: долг есть долг. По бумагам к лету мельница отходит мне. И дом при ней. Так что ищи, куда переезжать.
— Игнат Лукич, куда ж я с шестерыми? — Голос у неё сорвался.
— Свет не без добрых людей, — сказал купец и поднялся.
Прасковья кинулась занимать. Обошла всю деревню, съездила к куму в соседнее село, к дальней родне в уезд. Ей никто не дал. Люди отводили глаза и говорили, что сами бедствуют. Те самые люди, чьи долги белели мелом на мельничной стене. Все понимали: отдать вдове будет нечем.
Перед самым летом купец приехал снова, посмотрел на шесть детских голов на полатях, на пустую печь, вздохнул.
— Ладно. Даю тебе ещё два месяца. Я тоже человек, сердце имею, понимаю, что вдова с детьми. Но через два месяца — съезжать. Мельница моя.
— А долг? — спросила Прасковья. — Мельница его вся не покроет, ты сам Феде говорил.
— Не покроет, — легко согласился Хрящев. — Остаток за тобой: мужнин долг вдове с детьми отдавать. Да ведь я не зверь, чтоб вдову на правёж ставить, меня в Твери люди засмеют. Я по-хорошему. Съедете отсюда — бери девок и ступай ко мне во двор. Кабалу напишем, всё честь по чести. Сыты будете, одеты. Старшую в горницу возьму, к ключнице, младших к делу пристроим. Подумай. Я не тороплю.
И уехал, довольный собой, как человек, сделавший доброе дело.
Правёж Прасковья видела однажды, в Твери на торгу: у приказной избы стояли босые мужики, и пристав бил их батогами по ногам, не торопясь, каждого понемногу, а жёны ждали в стороне с хлебом в узелках. Так стояли каждое утро, пока не отдадут. Кому отдать было нечем, тот шёл к заимодавцу в кабалу и работал за рост, а долг оставался целым. Девок там не спросят, за кого их отдавать. Отдадут за кого велят, в разные дворы, по разным сёлам.
✦ ✦ ✦
Вдова убивалась и не знала, что делать. По ночам она сидела у окна и смотрела на тёмную воду пруда. Мысли приходили страшные: взять младших на руки, старших за руку, и в омут. Кому они нужны? Куда их девать? По миру с котомкой? Отдать в работницы к чужим людям, где их будут бить и кормить объедками?
На третью ночь она поймала себя на том, что стоит на мостках над омутом и смотрит в воду. Бегом поднялась к избе и до света просидела на лавке у полатей, слушая, как дышат шестеро, и боялась теперь саму себя больше, чем Хрящева.
В одну из таких ночей она решила идти к ведьме.
Ведьму в округе звали Сычихой. Настоящего её имени никто не помнил. Жила она в соседней деревне, там, где начиналось кладбище, в избушке, которую с дороги и не разглядишь. Днём с ней не здоровались, крестились, если встречали на тропинке. А ночью стучались в её дверь, тайком, по темноте, с узелком под полой: кто от лихорадки, кто от тоски, кто от соперницы.
Бабы у колодца любили о ней посудачить. Начинали шёпотом, оглядываясь, а заканчивали так, что слышно было на соседней улице. Так было и в тот вечер, когда Прасковья пришла по воду.
— Слыхали? Сычиха-то опять ночью по погосту ходила. Пастух видел. С фонарём, и всё кланялась кому-то.
— Кому ж там кланяться, на погосте?
— Известно кому. Не нам с тобой.
— А мне она Ванятку от родимчика отшептала, — вздыхала молодуха с коромыслом. — Три ночи орал, синел весь. А она пошептала над ним, водой сбрызнула, он и уснул. И до сих пор спит как ангелочек.
— Ты что ж, к ней ходила? — ахали бабы.
— А куда ж мне было? К батюшке? Батюшка сказал: молись, на всё воля Божья. А дитё синеет.
— И чем платила?
— Холстом. И яиц десяток.
— Ну, это пока холстом, — качала головой старая Агриппина. — Они, ведьмы, сперва холстом берут. А потом, глядишь, и спросят чего подороже.
— Да ну тебя, тётка Агриппина, страсти какие на ночь говоришь.
— А ты не смейся. Моя мать сказывала: Сычиха и при её молодости уже старухой была. Сколько ж ей лет-то, по-твоему? То-то.
Тут бабы заметили Прасковью у сруба и разом замолчали: вдове из дома, откуда недавно вынесли покойника, такое слушать не годится. Только Агриппина, которая помнила ещё Фёдорова отца безбородым парнем, посмотрела ей прямо в лицо.
— Злая она, Сычиха, и даром ничего не делает, — сказала она. — А только ходят к ней не от сладкой жизни. Когда больше идти некуда, тогда и ходят.
Бабы крестились, подхватывали вёдра и расходились. А ночью кто-нибудь из них снова шёл задворками к кладбищу, прикрыв лицо платком.
✦ ✦ ✦
Прасковья пришла к ней в сумерках, в мокрых лаптях, с лицом, чёрным от горя. Под мышкой у неё билась связанная курица, последняя из хозяйства, гостинец.
По двору, переваливаясь, ходил филин, большой, рыжий, с ушами торчком, и курица под мышкой у Прасковьи забилась и заквохтала. Изба у Сычихи была низкая, тёмная, вросшая в землю по самые окна. Пахло в ней сушёной полынью, воском и чем-то кислым, звериным. С потолка свисали пучки трав, связки грибов, какие-то корешки, похожие на скрюченных человечков. На печи сидел чёрный кот и не мигая смотрел на гостью. Из-под лавки глядели ещё двое.
Сычиха взяла курицу за ноги, взвесила в руке и поджала губы.
— У вдовы и курица вдовья. Ладно. Говори.
Старуха выслушала её молча, перебирая сухими пальцами сушёные грибы на нитке. Потом подняла глаза, жёлтые, круглые, и правда совиные.
— Я тебе помочь не сумею, — сказала она. — Не моей силы это дело. Мельницу купец заберёт, а девки твои пойдут по миру. Сколько их у тебя? Шесть? Половина до зимы не доживёт.
Прасковья охнула и закрыла рот ладонью.
— Хоть утопиться с ними, — выговорила она. — Куда их девать? Кому они нужны?
— А что ты мучаешься? Есть одно средство, — сказала Сычиха, помолчав. — Да не каждая решится.
— Говори.
— Ступай в полночь на перекрёсток. Позови Хозяина. Он даст.
Прасковья перекрестилась. Старуха усмехнулась, не разжимая губ.
— Крестись не крестись, а Бог тебе муки не насыплет. Это твой Фёдор думал, что насыплет. Ну и где он теперь? В сырой земле. А долги его на тебе.
— Душу-то он возьмёт? — спросила Прасковья.
— Возьмёт, что попросит. А попросит он немного, ему не одна твоя душа нужна. Ему служба нужна. Ты не бойся, он не обманывает. Что обещает, то даёт. Это люди обманывают. Вон твой купец обещал подождать, а сам уж и покупателя на жернова приискал.
Прасковья вскинула голову.
— Откуда знаешь?
— Я много чего знаю, — сказала Сычиха и замолчала.
Потом она научила её. Что взять с собой, как встать, какие слова сказать, чем скрепить договор. Руку уколоть, чтобы кровь пала на дорогу. Придёт сам Хозяин или тот, кто за него ходит, — с тем и рядиться. Велела взять веретено, своё, девичье, с которым Прасковья ещё в родительском доме пряла приданое. Какая будет ночь, старуха не сказала.
— Подумай сперва. Надумаешь — приходи, я ночь сочту. Только долго не думай: купец ждать не станет. А другого пути у тебя нет.
Когда Прасковья ушла, старуха долго смотрела ей вслед из тёмного окна. Кот на печи потянулся, спрыгнул на пол и сел у двери, будто тоже провожал.
✦ ✦ ✦
Неделю она думала. Думала, когда доила, когда месила, когда укладывала меньшую, и мысли шли по кругу одной дорогой: от хрящевского двора к омуту, от омута к перекрёстку и снова к хрящевскому двору.
В среду приехал старый приказчик Хрящева Евсеич, ласковый хромой старик, и полдня ходил по мельнице: стучал по колесу, мерил жернова, заглядывал в амбар. Уезжая, снял перед Прасковьей шапку и сказал, что Игнат Лукич велел кланяться. Вечером старшая, разливая по мискам щи, спросила, глядя в стол:
— Мама, а правда, что нас к Хрящеву отдадут? У колодца сказывали.
— Кто сказывал, тот пусть и идёт, — ответила Прасковья. — Никому я вас не отдам.
В воскресенье она простояла в церкви всю обедню перед образом Спаса и просила об одном: подскажи. Спас смотрел строго и молчал, как молчал все эти месяцы.
К исходу недели Прасковья поняла, что решила ещё тогда, на мостках над омутом, а все эти дни только привыкала к своему решению. Службы, которую поминала Сычиха, она не боялась: всю жизнь служила то мужу, то мельнице, то девкам, отслужит и этому. Свою душу она отдаст. Её душа — её и ответ. А девок не отдаст никому.
✦ ✦ ✦
В тот же день она снова пошла к Сычихе. Старуха встретила её на пороге, взглянула в лицо и спрашивать не стала.
— Надумала.
— Надумала, — подтвердила Прасковья.
Сычиха вышла на середину двора и задрала голову к небу. Высчитала по пальцам нужную ночь — двадцать девятый лунный день, сатанинский, когда Луна умирает и Тёмные ходят по земле свободно.
Потом она взяла Прасковью за руку и придвинулась так близко, что стало слышно её дыхание.
— И помни, — сказала она напоследок. — Как позовёшь, назад не оборачивайся. Что бы ни услышала. Обернёшься — уведут.
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
