⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Постриг
От автора. Напомню: это не вымысел. Ко мне обратилась мать тринадцатилетнего мальчика — удушье и стенозы при каждом приезде бабушки, травля в школе, «две противоположности» в характере. Диагностика показала порчу, крадники, погостную сущность и тяжёлую личную карму из прошлого воплощения. Наложенное сняли за четыре месяца чистки, а карму сначала нужно увидеть — за что. Регрессивный просмотр по Хроникам Акаши вывел в Нижний Новгород, в начало девятнадцатого века.
В четвёртой части — Дмитрий попал в канцелярию к старому письмоводителю Феофилу и выучился двум вещам: ничего не просить для себя и давать каждому его нужное раньше, чем попросят. На третью осень его послали с кружкой на ярмарку. У лавки Лапшиных отец положил рубль, велел записать имена жены и сыновей, а про Дмитрия сказал: отрок сам, за то и отдан. Спросил только: молишься? Дмитрий ответил: молюсь. Это была неправда.
Дальше пошли годы, и все они были похожи на один день.
День начинался до света, полунощницей, и шёл по кругу: келья, канцелярия, трапезная, храм, канцелярия, келья. В канцелярии Дмитрий писал.
Феофил умер на восьмом году, зимой, во сне, и Дмитрий с того дня вёл бумаги обители один — послушником, без чина, но с ключом от шкафа, где лежали книги, и это было больше, чем чин.
Приезжих теперь встречал он: выходил на крыльцо, спрашивал, к кому и по какому делу, и провожал — кого к настоятелю, кого к казначею, а кого, если дело было мелкое, решал сам, и никто не спрашивал, откуда у послушника такое право.
Однажды приехал помещик из-под Арзамаса, Верещагин, — немолодой, суетливый, в бекеше не по погоде, — заказать молебен и заодно узнать, не возьмёт ли обитель на исправление дурного дворового человека. Иона лежал с простудой. Дмитрий принял деньги за молебен, записал имена и спросил, чем дурён человек.
— Пьёт, отче. И ворует по мелочи. Пусть у вас на хлебе и воде посидит, помолится, глядишь, образумится.
— Пьёт, — повторил Дмитрий. — А у нас, сударь, вино церковное в алтаре, кладовые без сторожа, братия доверчива: кто попросит — дадут. Человеку, который пьёт, здесь искушений больше, чем в деревне.
Верещагин подумал.
— Так вы построже с ним.
— Строже некуда: устав. А держать чужого человека на покаянии мы своей волей не можем — надобно прошение в консисторию, решение, полгода, и содержание — сорок рублей в год с вас. Настоятель поправится — напишет, если прикажете.
Помещик посчитал сорок рублей и полгода — это было видно по губам.
— Да я и сам думаю, — сказал он, — на конюшню его. К лошадям. Там пить некогда.
— Ваша правда, сударь, — сказал Дмитрий. — При лошадях человек скорее в разум придёт, чем при нас.
— Толковый у вас послушник, — сказал Верещагин келейнику на крыльце, садясь в возок. — Сразу видно: понимает.
Дмитрий стоял в сенях и слышал. Помещик уехал с тем же дворовым, с каким приехал, и ещё благодарил. Дмитрий проводил возок глазами и отметил про себя, как отмечал цену на кули: отказать можно так, что тебе поклонятся. Нужно только, чтобы «нет» сказал сам человек, — а ты скажешь «ваша правда». С тех пор Верещагин заказывал молебны только здесь.
Поставщики знали его по имени. Мучник Ерёмин, привозивший обители муку с Кунавинской пристани, в первый раз попробовал его на зуб: привёз сорок кулей, а в накладной поставил сорок два, и стоял у телеги, глядя в сторону, пока Дмитрий считал.
— Сорок, Иван Егорыч.
— Считай ещё. Два в амбар уже снесли.
— Снесли. Я оттуда и начал.
Ерёмин посмотрел на него, потом на кули, потом достал накладную, переправил цифру и больше никогда не пробовал. С тех пор Ерёмин говорил в городе, что с лапшинским послушником считаться легко: он не торгуется, он считает, и выходит всегда по-его, но не обидно.
Гаврила ушёл на девятом году. Мать его овдовела, хозяйство осталось без мужика, и она приехала просить, чтобы сына отпустили, — обет обетом, а земля не ждёт. Бумагу в консисторию написал Дмитрий, как и обещал когда-то. Иона подписал не читая. Гаврила собрался за час: у него была одна рубаха и одни сапоги, и те казённые.
Дмитрий проводил его до ворот. Онисим, поседевший, всё так же сидел у калитки.
— Ну, — сказал Гаврила. — Матрёну-то выдали.
— Другую возьмёшь.
— Возьму. — Он постоял. — А ты, значит, здесь.
— Я здесь.
Гаврила обнял его — крепко, по-деревенски, стукнув по спине, — и пошёл вниз, к берегу, где ждала телега. Дмитрий вернулся в канцелярию и вписал в книгу исходящих: послушник Гавриил Семёнов отпущен по прошению матери.
Вечером Пахомий положил на освободившиеся нары нового, из мещан, — тихого, с чётками, который лёг и сразу заснул. Дмитрий лёг спиной к нему, лицом к стене, как спали мещане, и с той ночи так и спал.
Каждую осень его посылали с кружкой на ярмарку — Варлаам брал его уже по привычке, — и на подворье на Рождественской он ночевал теперь по три ночи. Стряпухой там была солдатка Дарья — лет двадцати пяти, широкая, тихая, муж пятый год в полку, а полк где-то под Варшавой. Солдатка — не вдова и не жена; в городе про таких знали всё и делали вид, что не знают ничего. Она носила ужин в комнату, ставила миску, и Дмитрий говорил «спаси Господь» и смотрел на её руки — красные, в мелких ожогах от печи. Она это заметила. За пять лет на подворье на её руки не смотрел никто.
Женщин он видел только через прорезь кружки: пальцы, кладущие гривенник. Гаврила, пока был, шептал через нары про Матрёну, про то, как у неё коса, — Дмитрий слушал и был уверен, что в нём этого нет — как нет в нём молитвы. Что ж, нет так нет.
На девятую его осень Дарья принесла ужин, унесла посуду, а потом вернулась — без посуды, — стала в дверях и спросила, не надо ли ему чего.
Он понял сразу, чего она спрашивает: он всегда понимал, чего от него хотят. Но всегда это понимание было его силой — знаешь, чего хотят, и даёшь. А тут у него перехватило дыхание. Впервые не он угадал чужую нужду — угадали его, а что у него она есть, он узнал из её вопроса, в ту секунду. За стеной спал Варлаам. Если Варлаам проснётся, если узнают — вон из обители, а за воротами у него ничего: ни дома, ни имени, ни дела. Он это посчитал, как считал всё. Счёт вышел против. Он кивнул.
Ему было двадцать четыре. Она задула свечу. Она знала, что делать, а он — нет, и она взяла это на себя, молча. От неё пахло печью и тестом. Потом она полежала минуту, встала, оправила платок, вышла и притворила дверь беззвучно.
Он лежал и слушал храп Варлаама через стену — тот храп, который боялся услышать прервавшимся. Храп не прервался. Дмитрий проверил себя, как проверял всё. Стыда не было — обета на нём не было. Страх прошёл вместе с шагами Дарьи по сеням. Осталось другое, чему он не сразу нашёл имя: изумление, что это возможно, что это ничего не стоит и что никто ничего не спросил. И под изумлением — голод, о котором он девять лет не знал за собой. Он узнал его сразу: тот же, из первых недель, когда он не мог проглотить ложку. Оказалось, всё это время это был один голод.
Утром Варлаам посмотрел на него и спросил, не постится ли он, — белый весь. Дмитрий сказал, что не спал: клопы. Пошли по рядам.
Дарья приходила и потом, каждую ярмарку, все три ночи, молча, и уходила до света. Он ни разу не спросил её ни о чём, и она его.
✦ ✦ ✦
Письмо от Петра пришло на одиннадцатом году, в декабре. Три строки. Батюшка преставился на Николу зимнего, схоронен на Петропавловском подле дяди Никиты. Посылаю пять рублей на поминовение. Пётр Лапшин. От чего умер — Пётр не написал, а Дмитрий не спросил.
Он прочёл письмо стоя, у окна, при дневном свете. Потом прочёл ещё раз: три строки — мало, и хотелось найти четвёртую. Четвёртой не было.
Он сел и вписал письмо в книгу входящих: от купца П. Т. Лапшина, при письме пять рублей, на поминовение. Сорокоуст заказал по правилам, и деньги сдал казначею под расписку.
Вечером в храме, когда поминали, он стоял на своём месте и слышал имя Терентия среди других имён — и ждал: ком в горле, слёзы, хоть что-нибудь. Имя прошло, как проходили остальные.
После службы он не пошёл в келью, а спустился к воротам. Онисим сидел на лавке в сторожке. Дмитрий сел рядом.
— Отец умер, — сказал он.
Онисим подвинулся, освобождая место, хотя места хватало. Так и сидели, пока не озябли оба.
✦ ✦ ✦
Духовником обители был старец Иннокентий — сухой, высокий, с бородой до пояса, из тех, кого в обители не любили, но боялись, потому что он видел. Исповедовались ему все, и все старались покороче.
Дмитрий тоже исповедовался коротко: перечислял то, что положено, — леность, гнев, чревоугодие, — и получал разрешение. Подворье и Дарью он оставлял себе. Иннокентий слушал его несколько лет и молчал. На двенадцатом году, в Великий пост, дослушав, не разрешил сразу, а сказал:
— Митя. Ты не молишься.
— Молюсь, отче. Правило вычитываю, утреннее и вечернее, всё до слова.
— Вычитываешь. А молиться — не молишься. Ты договариваешься. Со всеми договариваешься — с настоятелем, с казначеем, с поставщиками. И с Богом договариваешься: я Тебе послушание, Ты мне место. Это не молитва, Митя. Это торговля.
Дмитрий стоял, наклонив голову. Первое, что пришло, был страх — не перед Богом, перед Ионой: если видит старец, видит ли настоятель.
Второе — он проверил себя, как проверял накладную Ерёмина: когда он молился в последний раз. Не правило читал — молился. Он прошёл назад по годам: канцелярия, Феофил, кружка, первая зима, ворота, Онисим. Дом. Нигде. Это было хуже страха, и он закрыл это, как закрывал приходную книгу, в которой не сошлось: потом.
Иннокентий ждал. Старец хотел смирения — это было видно по тому, как он держал епитрахиль на весу. Дмитрий перебрал ответы и нашёл тот, который был правдой и после которого разговор кончится.
— Помолитесь за меня, отче, — сказал он. — Сам не умею.
Иннокентий помолчал. Потом вздохнул и накрыл его епитрахилью, и под епитрахилью до Дмитрия дошло, что старец всё это время говорил «Митя». Дома говорили «Митька» и «этот». «Митя» он услышал впервые. Он стоял под тканью и дышал ртом, пока старец читал разрешительную.
Через год старец умер. Духовником поставили иеромонаха Гедеона, добродушного и тугого на ухо, который слушал исповедь, кивая, и всем говорил одно: Бог простит. Дмитрий исповедовался ему коротко, как и раньше.
✦ ✦ ✦
Тридцать ему исполнилось в феврале. Раньше тридцати мужчин в мантию не постригали — закон, и Иона закона держался, — так что этот день Дмитрий знал заранее, ещё послушником у Феофила, и считал к нему годы. Прошение в консисторию написал сам, за месяц, о себе в третьем лице: послушник такой-то, поведения честного, к монашеской жизни способен.
Накануне Иона позвал его к себе. Настоятель сидел у окна, без клобука, седой и маленький, и долго смотрел на реку, прежде чем заговорить.
— Имя тебе дам — Савватий. По Соловецкому. Не спрашиваешь, почему.
— Нет, отче.
— Вот за это и дам. Савватий Соловецкий ушёл на пустой остров и жил один, и никто его не видел, и никому он не был нужен. А потом оказалось — нужен всем. — Иона повернулся к нему. — Тебе не идти ни на какой остров. Ты и здесь один. Ступай.
Обряд шёл в храме, при братии, вечером. Он лежал ничком на каменном полу, в одной длинной рубахе, и слышал над собой пение, и холод от плит шёл через рубаху в грудь. Рубаха была из того узла, последняя, материнского шитья, застиранная до прозрачности; после обряда её положено было отдать на ветошь, и он это знал, лёжа.
Потом его подняли. Настоятель положил ножницы на Евангелие и велел подать. Дмитрий взял и подал. Иона вернул ножницы на книгу: подай ещё. Он подал. И в третий раз — подай. Он подал в третий раз, и Иона постриг ему волосы крестом и назвал имя.
Савватий.
Его облекли в рясу, в мантию, в клобук, дали чётки и крест и повели по храму, и братия подходила и говорила: что ти имя, брате. И он отвечал: Савватий. Двадцать раз ответил, и к двадцатому имя перестало быть чужим.
После пострига келья у него была своя — на одного, с окном на реку, с лавкой, столом и полкой под книги. Пятнадцать лет он засыпал у двери, где дуло, под храп Пахомия и дыхание мещан у стены. В первую ночь он сел на лавку и сидел, слушая: за окном потрескивала на морозе берёза, в печи оседал жар, и он слышал своё дыхание — впервые за пятнадцать лет.
Потом лёг и пробовал имя про себя. Савватий. Отец Савватий. Пробовал, как когда-то новые сапоги: жмут ли, где натрут. Не жало.
Утром в трапезной Никандр, подвигая ему миску, сказал: садись, отец Савватий, — и это было первое, что ему сказали новым именем не по чину, а просто, — и это была миска каши.
✦ ✦ ✦
Через два года его рукоположили — в иеродиаконы на Покров, в иеромонахи на Рождество, оба раза в городе, в соборе, у архиерея. Это значило, что теперь он мог служить, причащать и слушать исповедь. Иона поставил его исповедовать богомольцев — их в обитель приходило много, и старым иеромонахам это было в тягость.
Первой к нему пришла старуха-паломница из-за Волги, шедшая в обитель три дня пешком. Она говорила долго, путано, всё о том, как обидела покойную сноху сорок лет назад. Савватий не перебивал, и когда она кончила, сказал тихо, что Бог видел её сорок лет и видит теперь, — и накрыл епитрахилью. Старуха плакала и целовала ему руку. Когда она ушла, он посмотрел на руку — на то место, где она целовала, — и вытер о рясу.
Потом пришла купчиха из Балахны, полная, в шёлковом платке, и говорила о муже — что пьёт, что бьёт, что деньги по трактирам, — а получалось о себе: что терпит, что молчит, что двадцать лет терпит и молчит и не знает, грех это или подвиг. Ей хотелось услышать «подвиг» — она замолчала и ждала. Он дал ей подождать: несказанное держит лучше сказанного. Потом сказал: терпите, Бог зачтёт, — и она ушла с тем же, с чем пришла, только легче.
Потом мужик, который украл у соседа хомут и не знал, как вернуть.
— Отнеси, — сказал Савватий.
— Так увидит.
— Ночью отнеси. Повесь, где висел.
— А если спросит?
— Спросит — скажешь. А не спросит — Бог видел, и хватит.
Мужик ушёл, унося это «и хватит» бережно, как хомут.
К вечеру Савватий знал о людях из-за Волги больше, чем знал о них исправник, а они о нём — ничего. Это было приятно, как ключ от шкафа с книгами.
Купчиха из Балахны на обратном пути ночевала на подворье и там, за чаем, говорила другой купчихе, что в Предтеченской, под городом, есть молодой иеромонах и что к нему надо. Молодой, а тихий. Легко после него, как после бани.
— А что он такого сказал?
— Ничего. Он слушал. Да как слушал. Сидит — не шелохнётся, руки в рукавах, не кашлянет, не вздохнёт. Глаза опустит вбок и не поднимает — а ты чувствуешь, что видит, всю тебя видит, до самого дна. Я замолчу — он молчит. Не торопит, не подсказывает, ждёт. И я дальше говорю, чего и себе не говорила. Самое стыдное скажу — а у него ни бровь не дрогнет, ни рот, точно он это сто раз слышал и ничего в этом нет. Вот и говоришь. Как в колодец. И знаешь: не выплеснется.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
