Семья приехала в Ольховку в ноябре. Никто бы этого и не запомнил, если бы не дом, который они купили.
Старый егерский дом стоял далеко за деревней, почти у самой кромки леса. Дорога туда была разбита ещё при советской власти, а за поворотом раздваивалась: направо уходила к заброшенному песчаному карьеру, налево — к дому.
Место считалось гиблым в самом простом, бытовом смысле. Колодец далеко, автобус ещё дальше, зимой заметает так, что и трактором не пробьёшься. Последний хозяин продержался две зимы, плюнул и перебрался к дочери в район. Пять лет дом стоял заколоченный, и по весне из-под крыши вылетали галки.
А эти приехали — и купили. Даже не торговались.
Фамилия у них была самая обыкновенная — Крайновы. Фёдор Игнатьевич, жена Вера, старуха-мать Пелагея Кузьминична и мальчик лет шести, которого звали Тимошей.
Кем мальчик приходился взрослым, так толком и не поняли. Фёдор говорил — сын. Вера однажды сказала продавщице — сестрин, сирота. Старуха не говорила ничего. Деревенские на такие мелочи внимания не обращали. Мало ли что у людей в семье.
Странности начались потом. Первой заметила тётя Клава из магазина.
— Они у меня днём ни разу не были, — сказала она как-то возле крыльца, где бабы ждали автолавку с хлебом.
— Кто?
— Да Крайновы эти.
— Работают, может.
— Где?
— В городе.
Тётя Клава усмехнулась. До города было сорок семь километров. Машины у Крайновых не было.
— И в город они, значит, по ночам ходят?
Посмеялись и забыли. Только после этого разговора начали замечать. Крайновых действительно никто не видел при солнце.
Летом — особенно. Если Вера приходила в магазин, то минут за двадцать до закрытия, когда солнце уже проваливалось за лес. Фёдор появлялся ещё позже: стучал тёте Клаве в окно, когда магазин был заперт, и просил продать хлеба, соли, спичек. Пелагея Кузьминична в деревне не показывалась вообще.
Мальчика видели несколько раз. Бледный, худой, в тёмной рубашке до самых запястий. Летом — в той же рубашке.
Ребятишки пробовали с ним познакомиться. Тимоша разговаривать не хотел. Стоял у дороги и смотрел.
Было в нём что-то неприятное. Не страшное — именно неприятное. Так бывает с чужим ребёнком: лицо правильное, глаза большие, ничего плохого не делает, а хочется отойти подальше.
Смущала его привычка не отводить взгляда. И ещё — он не моргал. Витька Куликов потом божился, что специально считал до шестидесяти, а мальчик так ни разу и не моргнул.
Единственное, что он произнёс за всё время, Витька запомнил хорошо.
— А у тебя собака есть?
— Есть. Шарик.
Тимоша кивнул. И ушёл.
Дети быстро перестали к нему подходить. Младшая Куликова сказала матери, что от мальчика пахнет погребом. А потом выяснилось ещё одно. Крайновы ходили за водой ночью.
Колодец стоял возле старой дороги, метрах в четырёхстах от их дома. Деревенские им почти не пользовались, у большинства были свои во дворах. Но поздней ночью у старого колодца иногда слышали скрип ворота.
Первым столкнулся с Фёдором Пётр Лукин. Возвращался с рыбалки часа в два ночи. Лето, тепло, луна. Слышит — ведро брякает. Подошёл. У колодца стоит Фёдор. Ведро полное, второе поднимает.
— Ты чего ночью-то?
Крайнов посмотрел на него.
— Днём жарко.
И всё.
Пётр потом рассказывал:
— Стою рядом, курю. И понять не могу, что не так. А потом дошло: от мужика пар не идёт.
— Какой пар летом?
— Изо рта. Ночь холодная была, у меня шёл. А у него — нет.
— И что?
— Да ничего.
На этом разговор кончился. Но с той осени про Крайновых начали говорить.
Причины вроде не было. Они ни с кем не ссорились, не воровали, не пили. Фёдор здоровался. Вера была даже приветлива: могла постоять у магазина, поговорить о погоде, пожаловаться на цены. Только всё это происходило вечером. Летом после девяти, зимой после четырёх.
Стоило солнцу скрыться, и Крайновы словно просыпались. А их дом оживал. Вот это действительно было странно. Ночью в нём горели все окна, включая маленькое чердачное под самым коньком. И так — до рассвета.
Издалека, с деревенской улицы, дом выглядел праздничным. Чёрный лес, чёрное поле, а посреди темноты — жёлтый прямоугольник дома, и ни одного тёмного окна. Дым из трубы при этом не шёл. Даже в январе.
Иногда в окнах двигались тени. Пётр Лукин уверял, что как-то насчитал шесть силуэтов сразу. В доме жили четверо. Потом свет гас. Разом, во всём доме, будто рубильник дёрнули. И до следующего вечера там словно никто не жил.
✦ ✦ ✦
Сначала начали пропадать кошки. На это обратили внимание не сразу. В деревне кошки ходят сами по себе: ушла на три дня — вернулась, прибилась к соседям, лиса утащила.
Первой исчезла старая трёхцветная у тёти Клавы. Потом рыжий Семён у почтальонши. Через неделю — ещё две. К осени насчитали семь. Для маленькой деревни — много.
— Лисы развелись, — решили мужики.
Только никто не находил остатков. Ни шерсти, ни крови, ни костей. Кошки уходили вечером и не возвращались. Потом одна вернулась.
Серая Муська бабы Дуси, лет пяти. Пропадала двое суток. Пришла под утро.
Баба Дуся открыла дверь и сначала её не узнала. Кошка была мокрая, хотя дождя не было. Шерсть слиплась. Шла еле-еле, будто лапы не держали.
Подошла к миске, долго смотрела на воду и пить не стала. Потом забилась под печь. Хозяйка сунулась вытащить — Муська зашипела. Никогда раньше на неё не шипела. К вечеру кошка умерла.
Баба Дуся потом говорила:
— Крови у неё будто не было.
— Что ты выдумываешь?
— Я когда её подняла, думала — рана где. А она вся лёгкая. Как пустая. Как рукавичка.
Потом начали пропадать собаки. Вот это уже на лис списать было труднее. Первым исчез Шарик у Куликовых. Здоровый дворовый пёс, на цепи. Утром цепь лежала у будки. Карабин был расстёгнут. Не сломан — расстёгнут.
— Сам снялся, — сказал Куликов.
— Карабин?
— Значит, кто-то отпустил.
— Кто?
Витька стоял рядом и молчал. Про вопрос мальчика он вспомнил, но говорить не стал. Через три дня пропала собака у Семёновых. Потом лайка у Степана Гурова. Вот тут Степан взбесился.
Он охотник, и лайку свою Найду ценил больше половины деревни. Умная была, натасканная. С вечера сидела во дворе. Около полуночи Гуров услышал, как она залаяла. Не как обычно. Один раз, коротко. Потом заскулила. Он выглянул в окно. Найда стояла у калитки, поджав хвост, и смотрела на дорогу.
— Найда!
Собака даже не обернулась. За калиткой, посреди дороги, стоял мальчик. Степан потом был уверен, что это Тимоша Крайнов. Ночь, расстояние, но ошибиться было трудно: в деревне таких маленьких больше не было.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
