Крест
В шестой части Хая сняла квартиру на Тираспольской, и Шофель впервые в жизни получил свою крышу. Она сняла с ворота рубахи Григория два его волоса и приворожила в три захода: сперва на воск, чтобы заметил и подошёл, потом на сон, послав Шофеля стоять у его изголовья, а в конце января отдала ему думку, зашив в неё свою прядь, смоченную своей кровью. Его волос остался у неё. Одиннадцатого февраля он вернулся из Константинополя и остался у неё до утра, а через четыре дня ушёл в рейс. В тот же день она наняла извозчика, поехала на Большой Фонтан и бросила бутылку с обрыва в море. Вернулась, сосчитала деньги и легла спать.
⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
✦ ✦ ✦
Первую неделю она просто не знала, куда деть руки.
Всё по дому она делала сама и делала быстро — полы к десяти, обед к двенадцати, вода с вечера, — и дальше оставался день, длинный, как зимняя ночь, и в этом дне не было ровно ничего: ни травы, которую надо разобрать, пока светло, ни купца, спускающегося в балку боком и придерживающегося за ветки, ни голоса от печи, сообщающего, что соли мало. Она выходила в лавку, где ей ничего не было нужно, и покупала там что-нибудь, чтобы не выходить зря. Заходила к портнихе, у которой не заказывала. Возвращалась, садилась к окну и смотрела во двор, где хозяйкина кошка с утра до вечера караулила голубей и за всю зиму не поймала ни одного.
Работы не было впервые с пятнадцати лет.
Она поймала себя на том, что под вечер, когда начинало темнеть, чего-то ждёт, — и не сразу поняла чего. Пять лет в этот самый час она растирала старухе ноги: сначала правую, потом левую, снизу вверх, пока не устанут.
За ту же неделю она дважды пересчитала деньги — не потому, что сомневалась, а потому, что пять лет считала чужие и раз в две недели носила выручку в город. И, входя в тёмную квартиру, говорила с порога что-нибудь короткое — и замолкала, потому что отвечать было некому.
✦ ✦ ✦
«Меркурий» пришёл третьего марта.
Пароход ещё швартовался, а Григорий уже стоял у трапа с мешком.
Расчёт мог подождать. Трактир мог подождать. Товарищи, звавшие его с трапа, могли подождать сколько угодно — он их не услышал, потому что слышал в эти минуты одно: как у него внутри что-то торопливо отсчитывает те двадцать минут, которые извозчик едет от гавани до Тираспольской, и ещё сколько-то, пока этого извозчика найдёшь, и ещё, пока тот развернёт лошадь, — и всё это было невыносимо долго, и он пошёл пешком.
Шёл он так, как ходят по палубе в качку: широко, тяжело, не глядя под ноги. Небритый, в бушлате, с угольной полосой поперёк лба, он пёр через утренний город, задевая корзины, пугая торговок и не слыша, что кричат ему вслед, — большой, взъерошенный, счастливый и совершенно невменяемый человек, каких Одесса видала тысячи и на каких давно уже не оборачивалась.
По наружной лестнице он взбежал так, что внизу у Аграфены Петровны звякнуло в буфете, а сама Аграфена Петровна перекрестилась и сказала кошке: ну, началось.
Хая открыла.
Он не сказал ничего — то есть ровно ничего из того, что полагается говорить в таких случаях: ни здравствуйте, ни как поживали, ни вот я и вернулся. Мешок полетел на пол, дверь он закрыл спиной, и она оказалась внутри бушлата — в угле, в соли, в трёхнедельном немытом мужском тепле, — и отросшая за рейс борода колола ей висок, и ледяные руки лежали у неё на спине, и всё это разом, уголь, борода, руки, держало её так, будто он боялся: разожми пальцы — и она растает, как таяла три недели подряд каждое утро, когда он открывал глаза в кубрике.
И он говорил.
Говорил не переставая, не выпуская, куда-то ей в волосы, торопясь и не договаривая слов, как не договаривают, когда боятся, что перебьют: что шли тяжело, что в Босфоре из-за тумана простояли двое суток и он думал, что сойдёт с ума, что в Константинополе не сошёл на берег ни разу, потому что незачем, что боцман спросил, не заболел ли он, и он сказал — заболел, и это была правда, что всю дорогу считал не мили, а минуты, и что вот, дошёл.
Хая стояла и не двигалась.
Потом он отпустил её, отступил на шаг и засмеялся.
«Ну вот, — сказал он. — Теперь ничего».
О венчании он заговорил на третий день.
Он подошёл к делу издалека и обстоятельно: сказал, что жалованья двадцать пять рублей, что квартиру можно бы и подешевле, что мать под Николаевом старая и что он давно бы уже, но всё как-то. Потом запутался и замолчал.
«Нас в церкви не обвенчают, — сказала Хая. — Я не вашей веры».
Григорий помолчал, а потом сказал, что это дело поправимое и что у боцмана жена из татарок и тоже крестилась перед венцом, и ничего, обошлось.
На другой день она пошла в церковь.
✦ ✦ ✦
Священник был немолодой, грузный, с одышкой, и звали его отец Никодим.
Она сказала, зачем пришла, и он не сразу ответил: сначала посмотрел на неё, потом на дверь, будто проверяя, не стоит ли за ней ещё кто, потом опять на неё — и лицо у него на глазах поменялось, как меняется лицо у человека, которому посреди будней принесли подарок.
«Слава Тебе, Господи, — сказал он и перекрестился. — Садись. Садись, дочка, что ж ты стоишь».
Он засуетился: придвинул табурет, смахнул с него что-то невидимое, сел напротив, отдышался, вытер лоб платком, спрятал платок и тут же вытащил снова.
«А ты какой веры-то будешь?»
«Иудейской».
Тут он просиял окончательно и хлопнул себя ладонью по колену.
«Ну вот же. Вот же оно. — Он глядел на неё, как глядят на находку. — Ты хоть понимаешь, дочка, откуда всё пошло? Спаситель наш по плоти кто был? А Матерь Божия? А апостолы, все двенадцать? Всё от вашего корня. Апостол Павел так и сказал: природные ветви к своей же маслине привьются. Это про тебя сказано, слышишь? Про тебя».
Хая молчала.
Отец Никодим и не ждал ответа. Он уже придвигал к себе лист, уже обмакивал перо, уже приговаривал, что записать надо по порядку, потому что консистория любит порядок, — и перо у него скрипело и цеплялось за бумагу.
«Стало быть, некрещёная?»
«У нас не крестят».
«Знаю, знаю, что не крестят. Это я по порядку. Имя?»
Она назвала.
«А отца?»
«Гирш. Провизор был».
Он записал и это, подул на строчку и посмотрел на неё поверх очков — и в первый раз за весь разговор ничего не сказал, а покивал, как кивают на то, что поняли без слов.
«Ну, значит, будем веру учить. Ходи ко мне по вторникам, четвергам и субботам, к вечерне».
✦ ✦ ✦
Учиться пришлось шесть недель.
Она приходила три раза в неделю и сидела на скамье в приделе, где было холодно, пахло воском и мокрым камнем и где она все шесть недель просидела в пальто, а отец Никодим объяснял.
Молитвы, крестное знамение, под конец Символ веры, который на крещении надо прочесть самой и вслух. Заучивала она быстро — как заучивала когда-то заговоры с голоса: слушала, повторяла, повторяла ещё раз, — и отец Никодим сказал, что таких способных к нему не приводили.
Труднее пошло, когда он стал спрашивать не слова, а смысл. И на том месте, где говорится, что нельзя ходить к гадалкам и ворожеям, он остановился и посмотрел на неё, потому что слушала она это внимательнее всего остального.
«Ходила?» — спросил он.
«Слышала».
«Слышать — полбеды», — сказал он и вздохнул.
Хая смотрела на него и молчала.
«Вот и хорошо, что молчишь».
✦ ✦ ✦
Крестили её в четверг, двадцать четвёртого марта, в приделе.
Восприемницей была хозяйка, вдова коллежского регистратора Аграфена Петровна, которая по этому случаю надела чёрное шёлковое и всю дорогу до церкви говорила, что не ожидала такой чести и что барышня, конечно, тихая, но себе на уме.
Вода была тёплая. Хая ждала, что будет страшно, — а страшно не было: было тепло, мокро и немного стыдно из-за рубахи.
Отец Никодим спросил имя.
Имя выбирали накануне. Он предлагал по святцам, она попросила простое, и он подумал и сказал: Вера.
В метрической книге записали: обращённая из иудейского закона девица Хая, Гиршева дочь, двадцати одного года, наречена во святом крещении Верою.
Книгу повернули к ней. По-русски она разбирала через силу, но два слова разобрала сразу: своё имя, которое стояло первым, и чужое, которое стояло последним.
✦ ✦ ✦
Венчались двадцать пятого апреля.
Народу было немного: Аграфена Петровна в том же чёрном шёлковом, что и месяц назад в приделе, и двое его товарищей с «Меркурия», простоявших всю службу у стены навытяжку от торжественности момента.
С её стороны не было никого. На Пересыпи, в часе ходьбы, жили мать, сестра и тётка, и ни одна из них не знала, что Хая в этот день выходит замуж.
А Григорий смотрел на неё.
Он смотрел на неё всё венчание, от первого возгласа до последнего, — не на священника, не на свечу, не на венец, который держали у него над головой, — и лицо у этого большого, тяжёлого в кости человека, привыкшего, что на него глядят снизу вверх, сделалось лицом мальчишки, которому первый раз в жизни дали подержать что-то до того хрупкое, что и дышать-то страшно. Аграфена Петровна потом полгода рассказывала об этом соседкам, всякий раз промокая глаза уголком платка и всякий раз прибавляя, что венчаний она за свою жизнь навидалась достаточно, но такого не помнит.
Хая стояла рядом и была совершенно счастлива.
Ей был двадцать один год, и у неё был муж.
Она любила его так, как любят один раз и обыкновенно лет в семнадцать, — а у неё в семнадцать была ступка, чужие ноги и балка, — и оттого любила теперь с опозданием и без всякой меры, стыдясь этого и не умея скрыть. Она узнавала его шаги на лестнице за квартал. Она просыпалась ночью проверить, дышит ли. Она, умевшая взять на ладонь золотник и не ошибиться и сосчитать выручку раньше, чем её досыпали, не могла сосчитать, сколько дней осталось до рейса, потому что от этого счёта у неё темнело в глазах.
А он любил её так, как любят привороженные: неистово, без передышки, с той жадной, испуганной нежностью, которая не даёт покоя ни ему, ни ей. Он ревновал её к соседям, к хозяйке, к извозчику, который слишком долго держал ей дверцу. Он просыпался среди ночи и трогал её плечо — удостовериться, что она тут. Он уходил в рейс и на трапе оборачивался четыре раза, и товарищи это видели и не смеялись, потому что он был штурман и кулак у него был тяжёлый.
И ещё у неё были квартира с зеркалом в рост, деньги на десять лет и новое имя.
Летом они ездили к его матери в село под Николаевом — к маленькой сухой старухе в платке до бровей, которая ни минуты не сидела на месте. Она обняла невестку, тут же усадила есть, тут же повела показывать хозяйство: вот куры, вот две груши, вот погреб, а вот тут покойный отец собирался ставить сарай да так и не поставил. На второй день, отозвав сына к плетню, она сказала, что жена у него скромная, тихая и что таких он не заслужил, — и сказала это тем особенным тоном, каким свекрови хвалят невесток, чтобы сын не слишком задавался.
Что невестка из евреев, старуха не разглядела — как не разглядел и сын, который знал только, что жена была не его веры и крестилась перед венцом, и ни разу не спросил, из какой.
✦ ✦ ✦
В феврале восемьдесят девятого Хая поняла, что беременна.
Она не сказала Григорию сразу — хотела дождаться рейса и сказать при нём, а не писать в Батум.
Тёмные прислали за ней ночью.
Сон был такой: перекрёсток за выгоном, тот самый, где просёлок пересекает шлях и где она резала себе палец. Полная луна. Дорога, уходящая на четыре стороны, белая, как кость. Ни ветра, ни собак, ни сверчка — тишина, какой в степи не бывает. И посреди перекрёстка, на том самом месте, где Зейлик растёр подошвой пепел, стоял один.
Он был высок — выше любого человека, какого она видела, — и стоял так, как стоят те, кому некуда спешить и незачем прятаться. Одет был в тёмное и длинное, не по-здешнему и не по-старинному, а так, как одеваются там, где мода не меняется. Лицо у него было, и это было хуже всего: обыкновенное, спокойное, чуть усталое лицо человека, который всю жизнь ведёт чужие бумаги и ни разу не ошибся в цифре. От него не пахло ничем — ни землёй, ни зверем, ни гарью, — и для неё, читавшей всякую комнату носом раньше, чем глазами, это отсутствие запаха было хуже любого запаха.
В руках он держал лист.
Она узнала его раньше, чем разглядела: четвертушку, исписанную на идише, со смазанным бурым знаком внизу, — тот самый лист, который у неё на глазах сгорел до самых пальцев Зейлика три с половиной года назад. Он был цел. Он был как новый.
Он не поздоровался и не назвался. Он заговорил так, как читают вслух документ: ровно, без выражения, не на неё глядя, а в лист.
Договор в силе.
Крещение его не отменяет.
Ребёнок, который родится, будет колдовать.
Потом он свернул лист, и перекрёстка не стало.
Она проснулась и до утра лежала с открытыми глазами.
Тогда, на перекрёстке, семь колен были словами. Их проговорил Зейлик, она повторила, и они прошли сквозь неё, не задев, потому что за ними никого не стояло. Кого отдавать? У неё в ту ночь не было ничего, кроме бутылки в руках и ремесла впереди, и она отдала будущее так, как отдают чужое: не глядя, не взвешивая, не спрашивая цены.
Теперь ладонь лежала на животе.
Там ещё ничего не чувствовалось — ни толчка, ни тяжести, ничего, кроме собственного тепла сквозь рубаху, — и всё-таки там было. Маленькое, без лица и без имени, оно ничего не подписывало, ни о чём не просило, не жгло книг и не бросало с обрыва тех, кто ему верил; оно было только её и Григория, и больше ничьё. И оно уже стояло первым в списке.
И вдруг увидела всю дорогу целиком, с самого начала, как видят дорогу с обрыва: погреб, и вилы у колодца зубьями вниз, и сорок вёрст белой пыли, и корыта на Пересыпи, и красные материнские руки с белой каймой под ногтями, и старуху на пне, и пятак за траву, — все повороты, на каждом из которых можно было свернуть и на каждом из которых она не свернула, потому что позади было корыто, а корыта она боялась больше всего на свете: больше бесов, больше Тёмных, больше того, что подписывала кровью и не читала. И дорога привела её сюда — в тёплую квартиру с зеркалом в рост, к мужу, который любит её, потому что она лишила его выбора, — и в эту ночь, в которую ей ровным голосом объяснили, что дальше по счёту пойдут дети, и дети детей, и так семь раз.
Она заплакала.
Заплакала впервые за все эти годы: в погребе не плакала, и во дворе над отцом не плакала, и на пустыре, когда её придавило к земле, не плакала тоже. А теперь плакала долго, в подушку, без звука — от того, что поняла, что брала и кто за это заплатит, и что изменить больше ничего нельзя.
К рассвету слёзы кончились, и осталось одно — тяжёлое и ясное, как всё, что она в жизни решала.
Никого не отдавать.
✦ ✦ ✦
Аксинью нашли через прачку с Ближних Мельниц, за два рубля, и жила она на Молдаванке, во дворе, в чистой комнате с геранью на окне.
Ей было за пятьдесят. Руки у неё были чистые, ногти коротко острижены, и глаза тусклые.
«Сколько?»
«Три с половиной месяца».
«Ложись. И не разговаривай со мной, мне разговаривать нельзя».
Хая легла.
Через два часа она вышла на улицу, держась за стену, и постояла у ворот, привыкая к свету. Двор был обыкновенный: бельё, кошка, мальчишка с обручем. За спиной, во дворе, кто-то громко смеялся.
«Придёшь через неделю, — сказала ей Аксинья на пороге. — Не придёшь — сама виновата».
Она пришла. Всё было хорошо.
Григорий вернулся из рейса и не узнал ничего.
✦ ✦ ✦
Про крещение и венчание её родные узнали в том же году, и узнали не от неё.
Иначе и быть не могло: город один, пароход тот же, бельё с него стирали они. Спиро сказал Двойре у лодки, не глядя на неё: штурман с «Меркурия» женился, жена — твоя старшая, живут на Тираспольской, второй этаж. Сказал, оттолкнулся веслом и отошёл.
Двойра постояла с узлом в руках. Потом отнесла его домой, никому ничего не сказала, повязала платок и пошла в город. Нашла улицу, нашла дом, постояла напротив, глядя на окно во втором этаже, за которым ничего не было видно, и пошла обратно.
Бейла в тот вечер долго стояла над корытом, не вынимая рук из воды.
Потом сказала — не дочери, дочери не было, а сестре, стоявшей рядом:
«Это её жизнь».
И больше об этом не говорила никогда. Не села оплакивать, не позвала никого, не отправила сказать. Она видела однажды, чем кончается проклятие, и повторять не стала.
Отдалилась не семья.
Отдалилась Хая — и отдалилась быстро, потому что мать, сестра и тётка были теперь единственные живые люди на свете, которые могли сказать Григорию, кто она такая. Она перестала ездить на Пересыпь. Присылала деньги с посыльным. На третий раз мать деньги не взяла и передала на словах, что у них всё есть.
✦ ✦ ✦
Первую трещину она заметила летом девяностого.
Григорий вернулся из рейса и за ужином рассказывал про Трапезунд, и в середине рассказа посмотрел на её руки и спросил, отчего у неё на пальце шрам.
Шрам был старый, белый, на безымянном левой.
«Порезалась когда-то».
«Чем это так?»
Он спросил без всякой задней мысли, из любопытства, и тут же забыл. А она сидела и думала о том, что за два года он видел эту руку тысячу раз и не спросил ни разу.
Осенью он в первый раз рассердился на неё — из-за пустяка, из-за нерасчищенной лестницы. Зимой сказал, что она стала молчаливая.
Она поняла, что происходит, раньше, чем это стало заметно кому-нибудь ещё, — и поняла точно, потому что сама это делала.
Приворот начал слабеть.
✦ ✦ ✦
Вторая беременность была в девяносто первом.
К Тёмным она не ходила и во сне их не видела. Никто ничего не повторил, и повторять было незачем: сказанное она помнила слово в слово, как помнила заговоры.
Решение она приняла сама, за один вечер, сидя у окна и глядя, как внизу, во дворе, хозяйка выговаривает водовозу за недолитую бочку.
Аксинья её узнала.
«Ты у меня была».
«Была».
«Ложись».
Третья была в девяносто третьем, весной, и в комнате на Молдаванке всё стояло, как стояло: та же герань на окне, та же чистота, тот же голос, которому разговаривать нельзя.
К тому времени Григорий смотрел на неё уже совсем трезво. Не разлюбил — этого не было, — а именно смотрел: как смотрят на человека, с которым живут шестой год и которого понемногу начинают видеть.
Он вернулся из рейса в июне.
✦ ✦ ✦
Разговор был вечером, на кухне.
Она поняла, что разговор будет, ещё днём: он пришёл с парохода вымытый и выбритый, чего не делал никогда, потому что мыться и бриться ходил после, к цирюльнику на Ришельевской, а не до. Пообедал, не глядя в тарелку. Починил щеколду, которая не ломалась. Потом сел к столу, положил на него руки — большие, тёмные, со сбитыми костяшками — и стал смотреть на них, как смотрят на чужие.
«Вера».
Она домывала миски и не обернулась.
«Ты сядь».
Она вытерла руки и села.
Он начал не с того. Начал с того, что на «Меркурии» меняют котёл, потому что старый дал трещину по шву, и что новый ставят английский, и что с английским ход будет на узел больше, а угля на треть меньше, — и говорил про этот котёл долго и подробно, как говорил всегда, когда не мог сказать главного, и она сидела и ждала, потому что знала за ним это с первого вечера.
Потом он замолчал и посмотрел на неё.
«Я вот что. Ты дослушай, я всю дорогу от Батума складывал.
Восемь месяцев в году меня нет. Я с четырнадцати лет в море и другого не умею. Мне два раза предлагали в контору, и я оба раза не пошёл, потому что там платят вдвое меньше, и я себе говорил: ради семьи. А какая семья, если меня нет».
Он помолчал.
«Я думаю, это во мне дело. Не знаю, как это бывает, но, видно, бывает. У Пилипенко тоже нету, а он двадцать лет ходит. Может, от угля, может, от качки, может, от чего ещё. Я не доктор».
Он поднял руку и потёр переносицу, и Хая увидела, что рука дрожит.
«Ты молодая. Тебе двадцать шесть. Я не про то, чтобы… Я просто хочу, чтоб ты знала: если что — я не держу. Я тебя не держу».
Хая сидела напротив, и у неё под столом лежали на коленях руки, и на безымянном левой был белый рубец.
Она могла сказать в эту минуту что угодно. Могла заплакать. Могла сказать, что доктор велел ждать. Могла встать и уйти в комнату.
Она сказала:
«Ты ни в чём не виноват».
Григорий кивнул. Посидел ещё, глядя на свои руки, потом потянулся через стол, накрыл её руку своей — ту, что с рубцом, — и подержал.
Ночью он не спал. Она лежала рядом, слышала это и не спала тоже, и до утра ни один из них не сказал ни слова.
✦ ✦ ✦
Девяносто четвёртый и девяносто пятый прошли тихо.
Он стал брать рейсы подряд, отказываясь от отгулов, и объяснял это тем, что зимой платят больше. Дома бывал по неделе. Ел, спал, чинил что попадётся, и один раз, стоя у окна, сказал не оборачиваясь:
«Ты не бойся, я не спрашиваю. Я просто говорю, что вижу».
Хая спросила, что он видит.
«Что ты не со мной».
Он подозревал другого. Он думал о том, о чём на его месте думает всякий моряк, которого нет дома восемь месяцев в году, и мучился этим, и стыдился, что мучается. Правды он не угадал ни разу.
✦ ✦ ✦
Четвёртая беременность случилась в августе девяносто пятого.
Хая пошла к Аксинье в конце сентября. Григорий был в рейсе, ушёл в начале месяца, ждали его к середине октября.
Аксинья сделала всё то же самое, что делала трижды до этого, теми же руками, в той же чистой комнате с геранью.
В этот раз не вышло.
Открылось кровотечение — сперва несильное, и Хая дошла домой сама, и легла, и решила, что обойдётся, как обходилось. К ночи стало хуже. Утром хозяйка, поднявшаяся спросить про воду, нашла дверь незапертой и послала за доктором, и доктор приехал через два часа.
Хая умерла на третьи сутки, двадцать восьмого сентября, двадцати восьми лет от роду.
✦ ✦ ✦
Хоронили в субботу, тридцатого сентября, на втором городском кладбище.
Хлопотала Аграфена Петровна: она же ходила за свидетельством, она же заказывала место и крест, она же плакала в церкви — единственная, кто плакал. Отец Никодим отпевал. Он постарел за эти годы, и одышка у него стала слышна через всю церковь.
Крестных дел мастер, принимая заказ, спросил, как писать.
«Вера», — сказала Аграфена Петровна.
«Отца как звали?»
Этого она не знала.
«Пишите по мужу».
Так и написали: Вера Григорьевна, фамилия по мужу, и годы — 1867–1895.
Григорий узнал в Батуме, из телеграммы, и вернулся через двенадцать дней.
✦ ✦ ✦
У кладбищенской ограды в то утро стояли две женщины.
Одна была старая — не по годам старая, а по рукам и по спине; руки она держала под платком, потому что руки были красные и с белой каймой под ногтями, и она их прятала всю жизнь. Вторая была сухая, жилистая, с обветренным лицом, и голова у неё была покрыта наглухо, по-мусульмански.
Они пришли пешком с Пересыпи, вышли затемно и стояли у ограды с восьми часов.
Внутрь они не пошли.
Они видели издали, как вынесли, как понесли, как остановились у ямы, как отец Никодим поднял руку. Слов было не слышно, только пение доносилось кусками, когда поворачивал ветер.
Бейла не плакала. Хана — тоже.
Когда всё кончилось и люди пошли обратно к воротам, они отступили за угол ограды и постояли там, пока не разъехались, а потом ушли, не заходя внутрь и не подходя к могиле.
Дорога с кладбища на Пересыпь идёт мимо порта.
Они прошли её всю, не сказав друг другу ни слова.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
