Дно
В седьмой части Хая осталась одна — без бабки, без книги, без беса, впервые с восемнадцати лет. Она крестилась, взяла чужое имя и обвенчалась со штурманом, и он так и не узнал, кого взял в жёны. Когда она ждала первого ребёнка, к ней во сне пришли Тёмные: крещение не отменяет ничего, долг — семь колен, ребёнка заберут. Трижды она избавлялась от беременности, а четвёртая её убила. Хоронили её под крестом и под чужим именем; муж был в рейсе, а мать и тётка стояли у ограды и внутрь не вошли.
Эта часть — про то, что все эти годы лежало на дне.
⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
✦ ✦ ✦
Бутылка, которую Хая выбросила с обрыва, ушла на дно далеко от берега и легла набок в ил. Ил принял её без спора и присыпал сверху, медное плетение на горле обросло налётом и ракушкой.
Наверху шли годы. В бутылке спал бес.
Так прошло шестьдесят восемь лет.
✦ ✦ ✦
Летом пятьдесят шестого у берега работала водолазная партия — поднимали то, что война оставила на дне, и делали это не спеша, потому что железа было много, а бот был один.
Костя был у них младшим, ему шёл двадцать четвёртый год: здоровый, весёлый, широкий в кости, и на палубе от него всегда было шумно. Спусков он брал больше всех, потому что за них платили отдельно, а деньги у них с матерью были общие и небольшие. И находки он любил: за два сезона поднял со дна медный кран, ящик подков и корабельный компас без стекла, и всё это стояло дома на подоконнике.
Одевали его вчетвером. Сначала бельё, потом рубаха с трёхпалыми рукавицами, потом манишка, потом галоши со свинцовыми подошвами по шестнадцать килограммов каждая, потом груза на грудь и на спину, — и он сидел на банке, обвешанный, как ёлка, и не мог даже почесать нос, и обязательно кто-нибудь говорил, что нос почесать нельзя, и все обязательно смеялись, хотя шутке этой было столько же лет, сколько водолазному делу.
Потом закручивали шлем, и оставалось только шипение воздуха над ухом.
Внизу было темно на глубине трёх метров и черно на глубине десяти. Работали руками, потому что руки видят лучше глаз: ил поднимается от любого движения и висит потом полчаса. Костя шёл по грунту, как ходят все водолазы, — медленно, наклонясь вперёд, будто в гору, — и обшаривал квадрат, отмеченный концами, и находил в основном то же, что находил всегда: обломки, тросы, кровельное железо, снова тросы.
Стекло он нащупал под самым обрывом, у подошвы, где ил лежал толще всего.
Он вытянул её из грунта и обмахнул рукавицей: стекло, целое, с пробкой. Разглядывать под водой было нечем и некогда, наверх он ничего не сказал. Подвесил её к поясному ремню и доработал квадрат до конца.
На палубе, вылезши из рубахи и отдышавшись, он взял её в руки и посмотрел как следует. Стекло было толстое, тёмное, прямое сверху и круглое снизу. Горло было оплетено медью, витой, ложащейся виток к витку, и медь под илом оказалась не зелёной, а тёмно-розовой, живой.
— Тут проволока медная. Витая. Кто ж такую делал.
✦ ✦ ✦
Вечером её разглядывали всей партией.
Старшина сказал, что аптечная, из-под чего-нибудь дорогого. Моторист сказал, что винная и что вино в такой посуде было царское и стоит теперь как бот со всеми потрохами. Кок сказал, что в ней держали керосин, потому что в чём же ещё держать керосин, и на него посмотрели с жалостью.
Внутри ничего не плескалось. Пробка сидела намертво — притёртая, за шестьдесят восемь лет прикипевшая к горлу так, что казалась продолжением стекла.
Костя ковырял её ножом до темноты. Потом плюнул, взял бутылку за донце и подержал горло над примусом — не долго, чтобы не лопнуло, а ровно столько, чтобы стекло чуть повело.
Пробка пошла.
Она вышла с коротким сухим звуком, вроде щелчка. Пахнуло стоячей водой и палёным пером — так пахнет, если ощипывать птицу над огнём и передержать.
— Пусто, — сказал Костя.
— Пусто, — сказал моторист.
И все пошли ужинать.
За ужином Костя съел свою пайку, потом хлеб, потом добрал у кока со сковороды и вылизал сковороду. Над ним посмеялись. Потом он молча встал, подошёл к ящику с уловом и взял оттуда скумбрию — сырую, целую, с головой. Смеяться перестали. Его окликнули. Он обернулся, дожевал и сказал, что ему надо.
Ночью он не спал. Сидел на корме на корточках, обхватив колени, — не сидел даже, а как-то держался на них, сложенный вдвое, и пальцами обеих рук монотонно скрёб доску, водил и скрёб, и от этого звука проснулись двое.
— Ты чего? — спросил моторист.
— Чего, — ответил Костя. — Тесно тут у тебя. Тесно, но окна есть.
На боте окон не было. Были иллюминаторы.
✦ ✦ ✦
Три года его возили.
Сначала по врачам, и врачи говорили разное, а делали одно: клали в больницу и кололи то, от чего он спал сутками, а просыпался таким же. В пятьдесят седьмом Клавдия забрала сына домой под расписку и повезла сама — сперва к бабке под Николаев, потом к другой бабке под Балту, потом в Почаев, потом в Киев.
В поездах ему было лучше всего. Под стук он спал — единственное место, где он спал по-человечески, — и Клавдия научилась брать билеты подальше и подольше, лишь бы дорога.
Ехали в общем вагоне, ночью, в Киев. Напротив сидела женщина с корзиной, ела варёные яйца и рассказывала про сноху. Клавдия слушала и кивала, положив ладонь сыну на колено, и коленка под ладонью была спокойная.
— Она мне говорит: мама, вы не вмешивайтесь, — говорила женщина. — А я разве вмешиваюсь.
— Вмешиваюсь, — сказал Костя, не открывая глаз.
Женщина посмотрела на него, потом на Клавдию.
— Он у меня после болезни, — сказала Клавдия. — Спит.
— После болезни, — сказал Костя.
Женщина замолчала и больше в тот вечер не разговаривала, а утром сошла раньше своей станции — Клавдия видела, как она стояла в тамбуре с корзиной ещё за полчаса до остановки, лицом к двери.
В Лавре его отчитывали трижды, стоя, в приделе, вместе с восемью другими. Он держался всю службу и в конце закричал — не своим голосом, чужим, тонким, как у подростка, — и женщины вокруг заплакали, потому что решили, что вышло. Не вышло. Через час он ел в трапезной и повторял за соседом последнее слово, а к вечеру опять сидел на корточках.
Священник, старый и усталый, сказал Клавдии, что читал как положено и что не всё в его власти.
Иудейского беса изгоняли православными методами, и толку от этого было немного.
✦ ✦ ✦
Направила их бабка под Балтой, та самая, у которой были ещё в пятьдесят седьмом. Она посмотрела на Костю второй раз, денег не взяла и сказала Клавдии коротко: он не наш, я его вижу, но выгнать такого не смогу, ищите помощи у евреев.
Старика звали Мендель Хаимович. Нашли его в пятьдесят девятом, в Одессе, через седьмые руки: имя, улица, номер дома и час, когда прийти.
Комната была маленькая, чистая, с окном во двор и с часами на стене, которые стояли. Старик был сухой, аккуратный, в жилете. На вошедших он посмотрел один раз и коротко.
Костю он усадил у стола, а расспрашивал мать: когда началось и что с сыном делается. Клавдия рассказала всё по порядку, с того вечера на боте, когда сын вскрыл поднятую со дна бутылку — тёмное стекло, витая медная проволока на горле, притёртая пробка, — и дальше три года подряд, до сегодняшнего дня. Старик слушал не перебивая. Когда она кончила, он ничего не спросил.
Он сказал, что это не болезнь и не порча и что сидящий в мальчике — не христианский, оттого его три года и не могли выгнать. Такого гонят по-своему.
Велел прийти через неделю, в четверг, к вечеру, и не сюда: в синагогу. Мать пусть приведёт сына и подождёт на улице.
Синагога в городе оставалась одна, остальные давно были складами и клубами. В четверг вечером в ней собралось десять стариков, и моложе среди них не нашлось ни одного: кто помоложе, тот на такие дела не ходил. Меньше десяти было нельзя, поэтому собирали по всему городу. С утра никто не ел, и все, кто где сумел, окунались в воду. Мендель Хаимович надел талес, а под пиджак — белое полотняное, в каком хоронят.
Костю усадили посередине, старики стали кольцом. Зажгли свечи. Мендель Хаимович помазал ему маслом лоб и обе ладони и стал напротив.
Потом читали псалом.
Русскому уху он знаком: у православных это девяностый, «Живый в помощи Вышняго», тот самый, что переписывают от руки и зашивают в пояс уходящему. У евреев он идёт девяносто первым, и слова в нём те же самые — живущий под покровом Всевышнего в тени Всемогущего покоится, не убоишься ужаса ночного и стрелы, летящей днём. Прочли трижды. Первый раз ровно, второй громче, а на третий старик положил Косте правую руку на темя и до конца её не снимал.
Потом трубили в рог.
Рог был бараний, витой, с обрезанным концом, и звук у него не музыкальный: будто кто-то очень старый набрал воздуху, чтобы закричать, и на середине передумал. Трубили семь раз — длинно, потом рвано, потом мелкой дробью, и опять длинно. К четвёртому разу Костю начало трясти, и двое держали его за плечи.
Тогда старик заговорил с тем, кто сидел внутри.
Он заклинал его Именем и требовал ответа: как твоё имя, и кто тебя сделал, и чей ты, и откуда пришёл, и чего ищешь.
И Костин рот открылся и ответил.
Ответил быстро, охотно, торопясь, будто боялся, что передумают и не дослушают. За семьдесят четыре года его об этом не спросил никто: женщина, которая его получила, имя знала и вслух не звала, а книжка, в которой оно было записано, сгорела в печи съёмной квартиры на другом конце этого же города.
Имя своё он назвал первым. Потом назвал двоих: того, кто его сделал, и ту, кому его отдали. Откуда пришёл — сказал: со дна. А на последний вопрос ответил так, как отвечал всю свою короткую жизнь, и старики переглянулись, потому что услышали не то, что готовились услышать.
Он сказал: дом.
Старик спросил, где хозяйка. Он сказал, что не знает. Старик сказал ему, что хозяйка умерла шестьдесят четыре года назад, и он замолчал надолго, а потом попросил, чтобы дом ему всё-таки дали — хоть какой, хоть чулан.
Дома ему не дали.
Ему велели выйти. Мендель Хаимович заклинал его Именем Всевышнего, и десять голосов повторяли за ним, и в третий раз это было уже не требование, а вытеснение — так выдавливают воду из шланга, с одного конца к другому.
Он упирался недолго. Держаться ему было нечем: ни хозяйки, ни книжки, ни права находиться там, где он находился.
Костя закричал — коротко, тонко, чужим голосом, — обмяк, сполз со стула и уснул на полу.
Потом прочли псалом ещё раз, четвёртый. Этот был уже не для него, а для парня: закрыть за ушедшим дверь.
Костя проснулся через час и не помнил ничего — ни четверга, ни стариков, ни трёх лет. Ему дали напиться. Он выпил три кружки подряд и попросил есть, и это был обыкновенный человеческий голод. Ему было двадцать шесть лет. Под воду он с того дня больше не спускался ни разу.
А тот, кого сняли, оказался на улице.
Ни хозяйки, ни книжки, ни бутылки. Дома, которого он ждал, — тоже: дом у него был один раз в жизни, съёмный, на четыре месяца, с чуланом на щеколде и окном во двор, и кончился он в тот день, когда его понесли к обрыву.
Идти ему было некуда и не к кому: хозяйка умерла шестьдесят четыре года назад, а Договор остался. Он остался и стал ждать её нового рождения. Больше ему делать было нечего.
Прошло сорок с лишним лет, и он не научился больше ничему.
А потом, поздней осенью, далеко от моря, родилась девочка.
✦ ✦ ✦
Я вышел из просмотра поздно вечером и ещё долго сидел, не включая свет.
Ксении я написал через день. Не всё сразу — такие вещи не выкладывают одним письмом, — но главное сказал в первом же: порчи на ней нет, и родового проклятия нет, и я подтверждаю это ещё раз, потому что она спрашивала об этом не раз. Есть Договор, подписанный кровью на перекрёстке осенью тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. Условие в нём было одно: она колдует, и семь колен после неё колдуют. Считать обещали не её — считать обещали их.
Долг не выплачен ни на копейку. Крещение его не отменило: тогда, в восемьдесят восьмом, оно дало ей крышу — восемь лет два матёрых беса ходили вокруг и не могли подступиться, — но крыша держит дождь, а не счёт. Со смертью крыша кончилась, а счёт остался.
Те двое ждут с девяносто пятого года. Я видел их обоих. Они старые, тяжёлые, за восемь лет при живой не сказали ни слова, и всё, что они умеют, — стоять рядом и брать своё, когда позволят.
Третий стоит там же и делает ровно противоположное. Он при ней не по долгу, а по Договору: подписан помощник — значит, помощник и приходит, и ему всё равно, какое у хозяйки нынче имя и помнит ли она его. Двое пришли за долгом. Третий пришёл на работу и за домом.
Приговора я ей не выносил и не вынесу — не моё дело, да и незачем. Я изложил факты и ответил на восемь вопросов, которые она прислала следом. Она спрашивала, почему её крестили в семь лет и с этого, по её собственным словам, начался отток; я ответил, что это отдельный разговор и что он у нас будет. Она спрашивала, при чём тут она, если всё это делала не она; я ответил, что долг записан на душу, а не на имя.
Дальше предстоит работа, и она не имеет отношения ни к чисткам, ни к снятию порчи, которых с ней проделали за семь лет больше, чем нужно. Договор подписан с Тёмными, и закрыть его могут только Тёмные. Идти придётся к Тёмному Богу, к Люциферу, и просить снять с неё и Договор, и долг по нему — тот самый, что подписан кровью на перекрёстке и не выплачен ни на копейку за сто сорок лет.
И не только его. Книга, которую она унесла на пустырь и сожгла, ей не принадлежала. Это был дом тех двоих и способ передать их дальше — другой ведьме, дальней родне старухи, кому там у них было положено. К ней самой они идти отказались, у них были свои виды на себя. Она сожгла книгу и оставила их без крыши и без хозяина на сто сорок лет, и это отдельный счёт, и закрывать его придётся там же.
Ну а третьему по-прежнему нужен дом.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
