⏮️ Предыдущие части рассказа:
От автора
Дорогие друзья! С вами Оккультный Советник. Напомню тем читателям, кто подключился к этой истории позже, с чего всё началось.
Ко мне обратилась клиентка, которую я в этом рассказе называю Екатериной. Я провёл диагностику, а затем, по её просьбе, регрессию прошлого воплощения через Хроники Акаши — и там, в прошлом её души, обнаружил цепь событий, которые привели к тому, что сейчас, в двадцать первом веке, в Петербурге, молодая женщина живёт с бедами, причины которых ей непонятны.
Отчёт о работе Екатерина от меня, разумеется, получила сама. Но история, которую я увидел в Хрониках, оказалась настолько живой, с такими подробностями быта, характеров и эпох, что я решил написать по ней художественную повесть. Костяком её послужила та самая жизнь Екатерининой души, которую я увидел. Имена изменены. Всё прочее — из того, что мне открылось.
Если коротко напомнить то, что было в первых четырёх частях: осенью тысяча девятьсот седьмого года петербургская купеческая дочь Анна Корнилова уехала учиться на врача в Варшавский университет. Её приняла на пансион старая шляхтичная вдова Юзефа Венцковская, потерявшая мужа, сына и невестку и вырастившая одна свою единственную внучку Ядвигу. Анна и Ядвига стали как сёстры. Но Анна привела в дом польского студента-медика Стефана Рудницкого, и тот полюбил обеих. Подруги, сами того не желая, стали соперницами. В жаркое июньское воскресенье тысяча девятьсот восьмого года между Анной и Ядвигой произошла ссора на лестнице. Ядвига упала с лестницы и разбилась насмерть. Юзефа, вернувшаяся из костёла раньше обычного, застала всё. Анну судили и оправдали — действия её признали оборонительными. Анна вернулась в Петербург. А Юзефа осенью того же года отправилась в деревню Майдан за Воломином к чёрной ведьме и через чужую могилу местной девушки наложила проклятие на Анну: чтобы жизнь её была такая же короткая, как у Ядвиги.
Теперь — что было дальше.
✦ ✦ ✦
Часть пятая. Тёмные Силы
С осени тысяча девятьсот восьмого года Юзефа жила в большом доме на Маршалковской одна.
То есть не совсем одна — Дорота ещё была у неё на кухне, Михалек ещё ходил в город по делам, лампадка под Матерью Боской Ченстоховской ещё теплилась. Но из живых, кому Юзефа была родной кровью, не осталось никого. И эта пустота определила следующие девять лет.
Дни шли по заведённому ритму. Юзефа поднималась в семь, молилась, спускалась к завтраку. Дорота ставила перед ней чашку с молоком и хлеб. Юзефа ела медленно. После завтрака уходила к себе наверх, садилась у окна с молитвенником. Перебирала чёрные костяные чётки. Иногда читала. Иногда сидела просто.
В двенадцать обед, в шесть ужин. По воскресеньям месса в соборе Святого Креста — Юзефа ходила одна. На Повонзки к Ядвиге ездила первое время каждое воскресенье после мессы, потом — раз в две недели, потом — раз в месяц. Ноги стали слабее. Михалек брал извозчика и сопровождал её. Юзефа стояла у могилы по часу, не двигаясь, не плача. Возвращалась домой и до ужина не выходила из своей спальни.
В девятьсот десятом году умерла Дорота.
Это случилось в феврале, ночью. Дорота слегла в декабре с сильным кашлем, лежала в своей маленькой комнатке за кухней. Юзефа поднималась к ней по два-три раза в день. Сидела на стуле у её кровати, держала её сухую руку в своей. Дорота шептала по-польски — то молитвы, то отрывки из своего деревенского детства. В одну из ночей в феврале хрипение прекратилось. Михалек разбудил Юзефу. Юзефа спустилась, перекрестила Дороту, закрыла ей глаза.
Похоронили Дороту на Повонзках, недалеко от Ядвиги. Юзефа заплатила за могилу и крест — дальние родственники Дороты были деревенские, бедные, сами бы не справились.
После Дороты на кухне стала женщина по имени Марыся, внучатая племянница самой Дороты, из той же деревни под Радомом. Дорота на смертном одре попросила Юзефу её взять — Юзефа уважила. Девушке было лет двадцать пять, тихая. Готовила она хуже Дороты — Юзефа, впрочем, этого не заметила, потому что ела всё меньше.
В тысяча девятьсот двенадцатом перестал писать Зелинский. Раньше племянник Юзефы по сестринской линии, варшавский подрядчик, который когда-то и устроил Анну Корнилову в дом тётки, писал ей раз в полгода — короткие открытки из своих поездок. В двенадцатом году открытки прекратились. Юзефа узнала только в начале тринадцатого, через общих знакомых: Зелинский поехал в Берлин по делам, заболел в дороге воспалением лёгких, умер там, на немецкой земле. Похоронили его в Берлине, тело домой не привезли. Юзефа заказала за него мессу в соборе Святого Креста и больше про него не вспоминала.
В четырнадцатом году началась война.
✦ ✦ ✦
Война пришла в Варшаву не сразу. Сначала это были только газеты — длинные сводки с фронтов, портреты убитых офицеров, списки раненых. Юзефа газеты не читала. Михалек иногда читал ей вслух за обедом, если она просила, — но просила она редко.
Потом война пришла в город по-настоящему. В начале пятнадцатого года австрийские войска подошли к Висле. Затем в августе того же года в Варшаву вошли немцы. На улицах появились немецкие солдаты, на ратуше — немецкое знамя, в магазинах — нехватка соли, муки, керосина. Российская администрация ушла, поляки временно вздохнули свободнее, стали говорить о новой Польше. Юзефа эти разговоры слышала вполуха.
В августе пятнадцатого, за неделю до того, как немцы вошли в Варшаву, умер Михалек.
Михалек был старше Юзефы — ему было за восемьдесят. Утром он не пришёл за её саквояжем, как обычно делал — а Юзефа собиралась к утренней мессе. Марыся сбегала к нему в комнатку при кухне и нашла его в кровати, уже остывшего. Лицо его было спокойное. Юзефа спустилась, посмотрела, перекрестилась.
— Прожил Михалек хорошо, — сказала она Марысе. — Похорони его рядом с Доротой. Я заплачу.
Марыся плакала. Юзефа не плакала.
После Михалека в большом доме на Маршалковской осталось двое — Юзефа и Марыся. Дом был на восемь комнат, пустой. Юзефа закрыла верхний этаж — Аннину бывшую комнату и Бронислевину — велела Марысе туда не подниматься. Сама в гостиной стала бывать чаще: садилась у фортепьяно, не открывая крышки, перебирала чётки.
В шестнадцатом году пришло известие, что в Кракове умерла Юзефина дальняя двоюродная сестра — последняя из её поколения по венцковской линии. Юзефа отслужила за неё мессу. На похороны не поехала — далеко, война, дорога ненадёжна.
Так шёл год за годом. В Варшаве при немцах было тяжело — холодно, голодно, страшно. Марыся ходила на рынок с самого утра и часто возвращалась с пустыми руками. Юзефа не жаловалась. Ела меньше прежнего, спала плохо, иногда сидела у окна часами, глядя на пустую Маршалковскую.
✦ ✦ ✦
К зиме семнадцатого года Юзефе шёл восемьдесят первый год.
Она это чувствовала. Не одной болезнью — несколькими сразу. Сердце давало перебои по утрам, когда она вставала с кровати. В правом боку было постоянное тяжёлое чувство, как будто кто-то снаружи держал руку на боку и не отпускал. По ночам не могла лежать на левом боку — задыхалась. Ноги к вечеру отекали так, что Марыся помогала снимать чулки.
В декабре семнадцатого Юзефа в первый раз не пошла к воскресной мессе. Не смогла подняться. Лежала в кровати, смотрела в потолок. Марыся принесла ей бульон. Юзефа выпила глотка три, отставила.
К Новому году по григорианскому календарю — тысяча девятьсот восемнадцатому — Юзефа поднялась. Хотя была слаба, спустилась в гостиную, села у фортепьяно. Марыся принесла ей подсвечник. Юзефа долго сидела молча, потом встала и поднялась к себе.
Той ночью она не спала.
У одних людей в старости остаются дети, у других — внуки, у третьих — Бог. У Юзефы осталась ненависть. Девять лет она просыпалась с ней, ложилась с ней, носила её под грудью как старую тайную беременность. Имени той, лица той — Юзефа уже не помнила. Но пока эта ненависть в ней дышала, дышала и Юзефа.
При жизни Зелинский раз в полгода писал ей из Петербурга — справлялся через знакомых Корниловых: жива, замужем. Юзефа эти известия принимала молча, кивала. И ждала. Ждала следующего письма, в котором будет другое. То самое, ради которого она десять лет назад поехала в Майдан.
Зелинский умер в двенадцатом году. С тех пор — пять лет Юзефа не знала ничего.
И теперь, в темноте варшавской ночи восемнадцатого года, восьмидесяти лет от роду, она поняла главное. Она уходит. И уходит раньше неё. Значит — надо уйти так, чтобы достать её и оттуда. Через смерть. Через все её будущие жизни. Чтобы где бы та ни родилась — Юзефа стояла за её плечом.
К утру Юзефа решилась.
✦ ✦ ✦
Утром она позвала к себе Марысю. Спросила её осторожно — Марыся была молодая, могла не знать, — слышала ли она, чтобы в Варшаве жил один старый человек, к которому ходят, когда совсем тяжело, и церковь не помогает. Не знахарь — другой. Сильнее.
Марыся посмотрела на хозяйку испуганно. Помолчала.
— Слышала, пани, — сказала тихо. — На Налевках живёт старый еврей. К нему идут с тёмным делом. С таким, чтобы кого-то на этом свете не было. И идут, говорят, не зря.
— Имя его знаешь?
— Не знаю, пани. Туда так ходят — спрашивают на Налевках про «старого пана», и любой покажет. Только…
— Что?
— Говорят, он не всех берёт. Кого возьмёт — того и возьмёт. И не каждый идёт — плата у него тяжёлая.
— Я знаю. Найди мне его.
Марыся ушла. Через два дня вернулась. Сказала, что нашла. Что старый пан примет Юзефу через неделю, в среду вечером. Что путь покажет, если Юзефа доедет до угла Налевок и Дзикой, а оттуда пешком — небольшой переулок направо, четвёртая дверь.
— Пани, — сказала Марыся, — может, не надо?
Юзефа подняла на неё глаза.
— Иди, Марыся. Стели мне постель.
Марыся ушла.
✦ ✦ ✦
В среду в семь вечера Юзефа надела чёрное дорожное платье — то самое, в котором ездила в Майдан. Шерстяную шаль. Чёрную мантилью. Положила в саквояж пачку денег — все, какие у неё были на руках, около восьмисот рублей, — и маленький молитвенник. Перекрестилась перед иконой Матери Боской Ченстоховской. Спустилась.
Марыся была уже одета — Юзефа с утра велела ей собраться. Извозчик ждал у подъезда. Холод был страшный — январь на дворе, в Варшаве лежал серый колкий снег. Юзефа села, Марыся за ней.
Налевки в восемнадцатом году была улицей еврейского квартала, шумной даже в холода — лавки горели, торговцы кричали, евреи в чёрных шляпах и длинных лапсердаках спешили по своим делам. Извозчик довёз их до угла Дзикой. Юзефа расплатилась, вышли. Постояли минуту, оглядываясь. Переулок направо был узкий, тёмный, без вывесок.
Юзефа пошла, Марыся под руку. Под ногами хрустел снег. Четвёртая дверь оказалась низкая, обитая железом, со ступенькой вниз. Юзефа спустилась. Марысе сказала:
— Жди тут. Внутрь не заходи.
Марыся кивнула. Прислонилась к стене у двери, обхватила себя руками от холода.
Юзефа постучала.
Открыли не сразу. Открыл мальчик лет двенадцати, в кипе и лапсердаке. Посмотрел на Юзефу серьёзно.
— Пани к деду?
— К нему.
— Пройдите, пани. Дед ждёт.
Мальчик провёл её через тёмные сени в комнату. Комната была низкая, с одним маленьким окном, забитым ставней. В углу горела свеча. На стене — что-то вроде полки с книгами в кожаных переплётах, на корешках — еврейские буквы. Стол. Два стула. Печь.
За столом сидел старик.
Очень старый. Юзефа не могла сразу определить — семьдесят, восемьдесят, девяносто. Лицо у него было тонкое, с длинной седой бородой, нос большой, прямой. На голове круглая чёрная шапочка. Глаза тёмные, очень спокойные, как у Майданской бабки, только глубже. Юзефа поняла: этот видел больше.
— Сядь, пани, — сказал старик по-польски, чисто, без еврейского акцента. — Зачем пришла, говори.
Юзефа села напротив него. Сложила руки на коленях.
— У меня была внучка. Двадцати двух лет. Её убили десять лет назад. Я заказала тогда бабке в Майдане проклятие на убийцу. Что с той — жива ли, мертва ли — я не знаю. Знала бы — всё равно одной её жизни мне мало.
— Чего ты хочешь, пани?
— Хочу, чтобы её душа ни в одной из своих жизней не была счастлива. Чтобы и в этой умерла молодой и нелюбимой, и в следующей, и через ту, и через ту. Чтобы я сама — после того как уйду отсюда — за этим следила.
Старик кивнул медленно. Долго смотрел на Юзефу.
— То, что ты просишь, пани, — не моё дело. Это дело Дьявола. Я только тот, кто пишет договор. А подпишешь его ты — собой. Своей душой. После смерти твоей пойдёт она не на небо, а в ад. И будет там в услужении у того, кто тебе твоё дело сделает.
Юзефа подняла глаза.
— Я знаю.
Старик долго на неё смотрел.
— Пани, я тебя должен спросить три раза. Я спрошу один раз сейчас. Второй раз — через час. Третий — когда ты будешь уходить. Если хоть один раз ты ответишь иначе — дела не будет.
— Спрашивай.
— Отрекаешься ли ты от Бога и идёшь ли в услужение тому, кто примет твоё дело?
Юзефа молчала несколько секунд. Потом сказала:
— Готова.
Старик не кивнул. Просто посмотрел на неё ещё раз, пристально, как будто проверял, что она сказала. Потом поднялся.
— Хорошо. Сиди тут. Я приду.
И ушёл за тяжёлую занавеску в глубине комнаты.
✦ ✦ ✦
Старик возвращался в комнату ещё дважды — задавал свой вопрос второй раз и третий. Юзефа отвечала «готова» каждый раз, не колеблясь. После третьего раза старик принёс пергамент — старый, жёлтый, исписанный с одной стороны еврейскими буквами, а на обороте чистый. Юзефа на этом обороте написала своё имя по-польски — Юзефа Венцковская. В одном месте подписи вместо чернил была её кровь — старик сам уколол ей палец маленьким серебряным шильцем. После подписи старик сложил пергамент особым образом, заклеил воском с печатью, на которой Юзефа разглядела рисунок, ей незнакомый, — что-то вроде шестиконечной звезды с буквой посредине, но не той, какую Юзефа знала по русскому изображению Иерусалима.
После всего этого старик встал. Сел напротив Юзефы. Сказал:
— Пани. Дело принято. Те, кто будут держать его, теперь над тобой. С этой минуты твой час назначен — ты сама поймёшь, когда он придёт, и не будешь сопротивляться. Иди домой. Жди.
Юзефа кивнула. Поднялась.
— Денег сколько?
— С тебя денег не возьму. Мне платит тот, кому ты теперь служишь.
Юзефа поднялась.
— И ещё одно тебе скажу, пани, на прощание. Служишь ты теперь не Богу. Убери из дома всё Боговое. Крест с шеи сними. В костёл больше не ходи.
Юзефа стояла молча. Потом подняла руку к шее, нащупала под платьем серебряный крестик — тот самый, что носила всю жизнь. Не сняла. Опустила руку.
— Поняла, — сказала тихо.
— Иди.
Юзефа вышла из комнаты. Мальчик у дверей не сказал ничего, пропустил. На улице было совсем темно. Снег шёл крупный, тихий.
Марыся стояла у двери, всё там же. Увидев хозяйку, шагнула к ней, подхватила под руку.
— Пани, слава Богу. Я уже думала…
— Идём, Марыся. Идём домой.
Извозчика они не нашли — было поздно. Шли пешком, медленно, до самой Маршалковской. Юзефа опиралась на руку Марыси. Дорога заняла около часа. Снег запорошил их мантильи и плечи. Когда вошли в подъезд, плечи были белые.
В передней Юзефа села на табурет.
— Постели мне постель, Марыся. И ничего больше.
✦ ✦ ✦
Утром следующего дня Юзефа спустилась в гостиную. Лампадка под Матерью Боской Ченстоховской теплилась. Юзефа подошла к иконе. Постояла перед ней. Потом сняла её со стены, отнесла на кухню и отдала Марысе.
— Возьми себе. Или отдай в костёл. У меня в доме чтобы её больше не было.
Марыся стояла с иконой в руках, не понимая.
— Лампадку погаси. Маслом больше не подливай.
Юзефа поднялась к себе наверх. Сняла с шеи серебряный крестик — тот самый, что носила всю жизнь. Положила его в чёрную шкатулку, где лежали старые письма Тадеуша. Закрыла шкатулку.
После этого Юзефа прожила пять дней.
Она не болела сильно — то есть не лежала в горячке, не задыхалась. Просто стала меньше есть, меньше говорить, больше сидеть у окна. На второй день не вышла к завтраку — Марыся принесла ей чай в спальню. На третий — ела два глотка бульона. На четвёртый день не встала вовсе.
Марыся в один из этих дней спросила, не послать ли за ксёндзом. Юзефа подняла глаза, посмотрела на неё долго. Сказала только:
— Не надо. И больше об этом не спрашивай.
Марыся не спрашивала.
Утром пятого дня — это было воскресенье шестнадцатого января — Юзефа лежала в кровати в чёрном платье, причёсанная. Марыся сидела рядом, в углу, на стуле. Юзефа смотрела в потолок. Иногда переводила взгляд на окно.
В четыре часа дня — за окном уже темнело — Юзефа пошевелилась. Сказала Марысе тихо:
— Открой окно. Там кто-то стоит.
Марыся вздрогнула. Посмотрела в окно — за окном был варшавский январский вечер, серый, со снегом, и никого там не было.
— Пани… никого нет.
— Открой.
Марыся подошла к окну. Откинула крючок, толкнула створку. Холодный воздух ворвался в спальню, закачал лампадку у иконы.
Юзефа лежала, смотрела в открытое окно. Лицо у неё стало спокойное, как будто она увидела, кого ждала.
Через минуту глаза её закрылись. Дыхания не стало.
Марыся ещё постояла у окна. Потом перекрестилась, подошла к кровати, закрыла Юзефе глаза по-настоящему — ладонью. Глаза были уже не нужны.
В большом каменном доме на Маршалковской стояла тишина.
✦ ✦ ✦
Похоронили Юзефу через три дня на Повонзках, рядом с Ядвигой. Был мороз градусов в пятнадцать. На похоронах было немного народу: ксёндз из собора Святого Креста, Марыся, две дальние родственницы из-под Кракова, какой-то старый знакомый покойного Тадеуша, седой полковник в отставке. Зеркала в доме на Маршалковской завесили чёрной тафтой, как когда-то завешивали для Ядвиги.
Когда могилу засыпали, ксёндз прочёл последние слова. Все разошлись. Марыся осталась последней — постояла у двух могил, и тоже ушла.
Большой каменный дом на Маршалковской после похорон стоял пустой. Марыся ещё две недели жила в комнатке за кухней, ждала, пока приедет какой-нибудь представитель родни и распорядится имуществом. Никто не приехал. В начале февраля Марыся собрала свои вещи, заперла дверь на ключ, ключ оставила у соседей и уехала к родне под Радом.
Дом стоял запертый. В гостиной на стене, где раньше висела икона Матери Боской Ченстоховской, остался светлый прямоугольник на обоях — там, куда не падала пыль все эти годы. Лампадки под иконой больше не было. Молитвенник Юзефы лежал на столе, где она оставила его перед последней поездкой на Налевки.
В пустой спальне на третьем этаже окно осталось открытым.
✦ ✦ ✦
А в Петербурге в эти же годы текла другая жизнь.
Анна Корнилова, вернувшаяся осенью тысяча девятьсот восьмого года в отцовский дом на Десятой линии Васильевского острова, прожила с родителями четыре года. Не писала писем, не ходила в гости, не училась — отец отказал в любых дальнейших попытках получить образование, и Анна не настаивала. Сидела дома, читала, иногда помогала матери в хозяйстве. Подруг новых не завела, со старыми петербургскими знакомствами связь оборвала сама — слишком тяжело было видеть людей, которые знали её прежнюю.
В двенадцатом году отец нашёл ей жениха. Инженер Никольский, человек хороший, тридцати четырёх лет, вдовец. Сама Анна Никольского не любила, и он её не любил тоже — женился по совету общих знакомых, чтобы привести в дом хозяйку. Свадьба была тихая. Анна переехала в его квартиру на Большом проспекте Петроградской стороны.
В тринадцатом году у Анны родился сын. Прожил пять месяцев, умер от коклюша. Анна больше не беременела. Никольский к ней не подходил. Жили под одной крышей как чужие — он со своей работой, она со своими книгами.
В четырнадцатом, когда началась война, Никольский ушёл на фронт инженерным офицером. Писал жене коротко, раз в месяц. Анна отвечала ему ещё короче. В пятнадцатом и шестнадцатом он приезжал в отпуск дважды — оба раза ночевал в гостевой, не у жены.
В семнадцатом году в России пришла революция. Никольский остался на фронте до весны восемнадцатого. Полк его развалился после Бреста — солдаты разошлись по домам сами. Он добрался до Петрограда в марте, грязный, усталый. Анна встретила его в передней, не обняла. Помогла снять шинель. Сказала: «Хорошо, что вернулся». Никольский кивнул.
Той осенью в Петроград пришла испанка.
Эпидемия была сильная. Умирали сотнями за день. Анна заболела в октябре — сначала кашель, потом жар, потом не вставала. Никольский пытался найти доктора, но все доктора были при больницах, у тех, у кого деньги были побольше. Дома у Анны был только Никольский, сам без службы, без денег, без надежды.
Анна умерла на четвёртый день болезни. Без сознания, в жару. Никольский был рядом. Когда всё кончилось, он сел на пол у кровати, положил голову на простыню рядом с её рукой, и так просидел до утра.
Похоронили её на Смоленском кладбище, тихо, без отпевания — священники в эти осенние дни не успевали. Через год Никольский эмигрировал в Югославию. В Варшаве про смерть Анны Корниловой не узнал никто.
Юзефа уже лежала со своей внучкой в варшавской земле, а душа — ждала. Каждой следующей жизни той, что забрала Ядвигу. На все времена.
Михаил Вяземский. Май 2026
✍🏻 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
