⏮️ Начало рассказа читать здесь:
— Накануне свадьбы я не выдержала, — продолжала Лида. — Выследила Стёпу у реки. Он лошадь поил. Подошла, встала перед ним. Платье на мне было — самое лучшее, в цветочек, я его всю ночь гладила. Волосы распустила. Стою и трясусь.
«Степан, — говорю. — Не женись на Глаше. Меня возьми».
Он на меня посмотрел, и я по лицу его увидела, что он не понял сперва. Думал — шучу. А когда понял — такое у него лицо сделалось, Дуся, будто я ему в душу плюнула.
«Лида, — говорит, — Лида, девочка. Ты чего это выдумала? Я Глашу люблю. Я её давно люблю. И ты мне сестрой станешь, одной семьёй будем».
А я на колени перед ним упала. Представляешь, Дуся? На колени, в грязь, прямо там, у реки. За руку его ухватила, целовать стала.
«Стёпушка, — говорю, — хоть ты не люби. Хоть так возьми. Я всё стерплю. Я тебе верной буду. Я Глашу за тебя возненавижу, только скажи».
Он руку свою у меня вырвал, будто обжёгся. Отшатнулся. И сказал мне тихо так, спокойно — а от этого спокойствия мне страшнее стало, чем если б он ударил:
«Лида. Ты этих слов не говорила. И я их не слышал. Встань и иди домой. И жене моей будущей — про это ни слова. Поняла?»
Я встала. Пошла. А у самой в голове — чёрное что-то клубится, как туча перед грозой. С того дня змейка во мне уже не шевелилась — она выросла. Она уже во мне не помещалась.
Лида перевела дух. Руки её дрожали.
— Свадьба была на Покров. Осень стояла золотая, сухая. Вся деревня на ногах. Я Аглаю наряжала, венок ей на голову поправляла, а сама думала — хоть бы ты споткнулась, хоть бы подол порвался, хоть бы что-нибудь. А она посмотрела на меня в зеркало, улыбнулась и говорит: «Лидочка, какая ты у меня красивая сегодня. Вот в следующем году и тебя замуж выдадим». И поцеловала меня в щёку. А я от этого поцелуя чуть зубами не заскрипела.
— За столом я не сидела. Вышла, сказала — голова болит. Пошла по двору. А уже темнеть начало. Молодых в дом проводили — к свекрови со свёкром в горницу, там им ложе постелили. Гости ещё шумели у шатра, а я обогнула дом и подкралась к окну горницы. Там свет горел — лампа керосиновая.
Лида зажмурилась. Лицо её скривилось, будто она снова увидела ту картину.
— Я заглянула. Аглая сидела на кровати, в одной сорочке. Белая вся, как из снега вылеплена. Волосы распустила, и они ей на плечи падали, до самого пояса. А Стёпа стоял перед ней на коленях. На коленях, Дуся! Передо мной — не встал, а перед ней — встал. И руки её целовал. Ладони. Пальцы. По очереди каждый палец.
— И я тогда, Дуся… я тогда всё, что во мне копилось, всё и выдохнула. Шепотом, через стекло. Я сказала: «Будьте вы прокляты, оба! Чтоб вам вместе недолго быть. Чтоб ты, Стёпка погиб молодым. Чтоб ты, Глашка, до конца дней счастья не знала. Чтоб дети ваши родились увечными, и чтоб ты их хоронила своими руками. А напоследок — чтоб тебя, Глашка, собственное дитя со свету сжило».
Я молчала, не дыша. Сердце у меня сжималось.
— И ушла, — закончила Лида. — Убежала огородами. Ревела в голос, а сама радовалась. Понимаешь? Ревела — и радовалась. Думала: вот теперь вам за всё.
✦ ✦ ✦
Ветер прошёл по кладбищу, зашелестел жёлтыми листьями. Я молчала. Не знала, что сказать.
— А дальше что? — спросила наконец.
— А дальше, Дуся, всё по словам моим и пошло. Только не по ним. Не по ним.
Она посмотрела мне в глаза, и я поняла, что сейчас будет самое страшное.
— Через год меня сосватал Павел Никитин. Помнишь такого? Из Заречья.
— Помню смутно.
— Вот и хорошо, что смутно. Не о чем помнить. Он пил сразу, ещё до свадьбы. Я знала — и пошла. Думала — хоть какой, лишь бы не одной. Лишь бы Аглае доказать, что и я замужем. А она на моей свадьбе плакала — не от радости. Подошла ко мне и шепчет: «Лидочка, не надо. Откажись ещё. Он тебя погубит». А я ей в ответ — зубы сжала: «Ничего. Я его перевоспитаю». Дура. Молодая дура.
— Первого сына я родила через год. Витенька. Красивенький, весь в Павла — глаза серые, ресницы длинные. А через месяц мы заметили — не так он смотрит. И головку не держит. И не улыбается, когда я над ним склоняюсь. Повезла в город, в больницу. Врач мне говорит: «Мамаша, у вашего сына родовая травма. Будет жить, но не будет расти умом». И посмотрел на меня так, будто я виновата.
— А я и была виновата, Дуся. Я и была. Я тогда ещё не поняла, но почуяла — змейкой в животе ворохнулось.
— Витенька прожил семь лет. Он меня знал. Он меня любил. Он тянулся ко мне ручонками и мычал что-то, и улыбался своей кривенькой улыбкой. Я его купала, кормила с ложечки, молитвы ему на ночь пела — хотя какая я была молитвенница, грех один. А он помер зимой, от воспаления лёгких. Я его на руках несла к врачу через сугробы — а он у меня в шубе и отошёл. Тихонечко так. Будто уснул.
Лида замолчала. Слёзы текли по её морщинам, сворачивали в складках, собирались у подбородка.
— Второго звали Колечка. Этот родился здоровеньким. Говорливый был, шустрый. Четыре годика всего прожил. Летом… летом мы поехали на Сенную за клубникой. Всей семьёй. Я отвернулась на минуту — ягоды перебирала. А он к речке спустился. Там берег крутой, обрыв. Я услышала только плеск. Один плеск, Дуся. И больше ничего.
Голос её сорвался.
— Я бросилась туда. Павел пьяный лежал на траве, ничего не слышал. Я в воду прыгнула, как была, в платье, в сапогах. Я ныряла — а там дно илистое, ничего не видно, и течение. Я его нашла только через два часа. Уже мужики из деревни пришли, с баграми. Вытащили они его, маленького моего, а он у меня на руках лежит и улыбается. Как будто увидел что-то хорошее там, на дне, и удивился.
Я всхлипнула. Лида на меня не смотрела.
— Павла через два месяца привезли. В гробу. На тракторе ехал пьяный, свалился в овраг, трактор на него сверху. Раздавило. Я пришла опознавать — и не опознала. Только по сапогам узнала. Я их ему на день рождения покупала.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
