Ирине Сергеевне было пятьдесят два года. Невысокая, крепкая, с короткой стрижкой, которую она делала в одной и той же парикмахерской раз в два месяца, и с руками, на которых не осталось живого места от старых кошачьих царапин. Двадцать три года она работала ветеринаром в одной и той же клинике на окраине, в бывшем помещении сберкассы, где на полу до сих пор виднелись следы от стоек.
Жила одна. Муж ушёл давно и без скандала, просто однажды сказал, что устал, и она даже не спорила. Дочь вышла замуж и уехала в другой город, звонила по воскресеньям. Дома у Ирины Сергеевны был идеальный порядок, фикус на подоконнике и никаких животных.
— Мне на работе хватает, — отвечала она, когда спрашивали.
За эти годы она усыпила столько животных, что давно перестала считать. Сначала считала. Первую собаку помнила до сих пор: рыжий сеттер Дик, опухоль, хозяйка в зелёном пальто. Молоденькая Ира тогда проплакала полночи. Наутро старшая коллега, Тамара Григорьевна, царствие ей небесное, отвела её в курилку и сказала:
— Ира, если ты будешь умирать с каждым, тебя через год не станет. Ты им нужна живая и с твёрдой рукой.
И Ира научилась.
Это было похоже на то, как надевают перчатки. Она заходила в процедурную и говорила ровным голосом заученные слова: «Он не почувствует боли», «Вы поступаете правильно», «Это последняя забота, которую вы можете ему дать». Потом писала в журнал кличку, вес, препарат, дозу. Мыла руки. Звала следующего, а там прививка у щенка, и щенок лизал ей пальцы, и она улыбалась. Совершенно искренне улыбалась.
Люди думают, что врачи черствеют. Это не так. Врачи просто учатся закрывать дверь. Иначе нельзя.
Ирина Сергеевна закрывала её двадцать три года. И была уверена, что ключ давно потерян.
✦ ✦ ✦
Он пришёл в четверг, в конце дня. Записался по телефону ещё утром. Регистратор Света, прикрыв трубку ладонью, крикнула в коридор:
— Ирина Сергеевна, там дедушка. Кота усыплять. Спрашивает, можно ли ему остаться.
— Можно, — ответила она, не отрываясь от карты. — Запиши на шесть.
В шесть ровно дверь открылась, и вошёл старик. Очень старый. Таких теперь почти не встретишь: в шляпе, в сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, в начищенных до блеска ботинках. Перед собой он нёс плетёную корзинку, с какой раньше ходили за грибами, и нёс её так осторожно, будто в ней было полное ведро воды.
— Здравствуйте, доктор. Мы к вам. Степан Ильич я. А это Шустрик.
Он поставил корзинку на стол. Внутри, на сложенном вчетверо пуховом платке, лежал кот. Худой, почти невесомый, серый в полоску, с седой мордой и мутными глазами. Он не спал, но и не смотрел. Просто лежал и дышал, редко и трудно.
Ирина Сергеевна открыла карту. Двадцать один год. Почки. Они уже виделись весной, она тогда сказала, что осталось немного, и выписала капельницы. Старик, видимо, ставил их сам. Кот прожил всё лето.
— Шустрик, — сказала она. Просто чтобы что-то сказать.
— Это он в молодости шустрый был, — объяснил Степан Ильич и погладил кота одним пальцем по лбу. — Теперь, конечно, не очень. Теперь мы оба не очень.
Она начала говорить свои слова. Что он не почувствует боли. Что сначала будет укол, от которого он уснёт, а потом, минут через десять-пятнадцать, когда сон станет глубоким, второй. Что вы поступаете правильно.
Старик слушал внимательно, кивал, а потом сказал:
— Я знаю, доченька. Я всё решил. Вы не переживайте за меня.
Ни один хозяин никогда не говорил ей «не переживайте за меня». Ирина Сергеевна даже растерялась.
— Можно я с ним побуду? До самого конца. Он без меня не привык.
✦ ✦ ✦
Она сделала первый укол. Шустрик даже не шевельнулся. Степан Ильич снял шляпу, положил её на стул, сел рядом со столом и опустил ладонь коту на бок. Ладонь у него была большая, с узловатыми пальцами, а на запястье синела старая наколка: якорь и буквы, давно расплывшиеся.
— Флот, — сказал он, перехватив её взгляд. — Северный. Сто лет назад. Тогда ещё ни Шустрика на свете не было, ни Нюры я не знал.
Обычно в эти минуты Ирина Сергеевна выходила. Говорила: «Побудьте с ним, я скоро вернусь», и шла заполнять карту или пить чай. Эти пятнадцать минут принадлежали хозяину, а не ей.
Но в тот раз она почему-то не вышла. Села на свой вертящийся стул у окна. Может, потому что был конец дня и она устала. А может, потому что старик уже начал говорить, и вставать посреди было неловко.
Говорил он не ей. Коту. Спокойно, негромко, будто они сидели вечером на кухне.
— Ты помнишь, как мы тебя нашли? Остановка у хлебозавода. Дождь как из ведра. А ты сидишь под лавкой, мокрый, как мочалка, и орёшь. Не мяукаешь, а прямо орёшь, требуешь. Нюра говорит: «Стёпа, только до весны. Весной отдадим». Это в октябре было. Две тысячи пятый год.
Он помолчал.
— До весны. Двадцать один год до весны.
Потом повернулся к Ирине Сергеевне, будто спохватился, что она здесь, и пояснил:
— Нюра — это жена моя. Анна Петровна. Она поначалу его не любила. Он ей клубки воровал. Она вяжет, а он клубок хвать — и под диван. Она кричит: «Стёпа, твой бандит опять!» Мой, значит. Когда хулиганит, он мой. А когда у неё на коленях мурлычет, тогда он «наш Шустренький».
Он улыбнулся. Кот под его ладонью дышал всё медленнее.
✦ ✦ ✦
— Детей нам Бог не дал, — сказал Степан Ильич. — Так что он у нас за всех был. И за сына, и за внука. Нюра ему на день рождения пирог пекла. С рыбой. Ему кусочек рыбы, нам остальное. Мы ведь даже не знали, когда он родился. Так мы его днём рождения тот день сделали, когда нашли. Двенадцатое октября.
Он посмотрел на календарь на стене. Ирина Сергеевна тоже посмотрела. Было тридцатое октября.
— В этом году отметили, — кивнул он. — Успели. Я пирог, правда, не пеку, не умею. Купил в кулинарии один пирожок с рыбой. Пополам поделили. Он свою половину только понюхал. Но понюхал с уважением.
Ирина Сергеевна засмеялась. Неожиданно для себя, коротко. И сразу смутилась. А старик обрадовался:
— Вот и Нюра всегда смеялась.
Потом он долго молчал и гладил кота. Ирина Сергеевна смотрела, как его большой палец ходит туда-сюда по серой шерсти, по выступающим позвонкам.
— Нюра восемь месяцев лежала, — сказал он наконец. — Перед тем как уйти. А он все восемь месяцев у неё в ногах. Встанет поесть — и обратно. Я его гоню, говорю: иди погуляй, на подоконник иди, там воробьи. Не идёт. Лежит на её ногах, и всё. Она говорила, что ноги у неё мёрзнут, а когда он лежит, не мёрзнут.
Он погладил кота по лбу.
— А в ту ночь он меня разбудил. Пришёл ко мне на раскладушку, я тогда рядом с ней на раскладушке спал, и стал мне лапой в лицо тыкать. Тычет и тычет. Я встал. Подошёл к ней. А она уже всё.
Голос у него не дрогнул. Ни на секунду. Он рассказывал это так, как рассказывают, что в магазине кончился хлеб.
— Я «скорую» вызвал, сижу, жду. А он к ней на грудь лёг. И лежал, пока её не забрали. Никого не подпускал, шипел. Санитар молодой даже испугался. Я его снял, а он мне всю руку разодрал. Первый раз за всю жизнь меня поцарапал.
Он показал тыльную сторону ладони, будто там до сих пор остались следы.
Ирина Сергеевна смотрела на эту руку и вдруг почувствовала, что у неё горят глаза.
Двадцать три года она не плакала на работе. Она знала, как это делается: надо смотреть в одну точку и считать про себя. Она уставилась на шкаф с медикаментами и стала считать. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
