Реальная история. Имена я изменил.
✦ ✦ ✦
Село называлось Жигайлово и стояло на излуке тихой реки, в трёх часах от районного центра. Двор Клавдии Егоровны и Степана был на отшибе — у того края, где дорога уходит в ольшаник и пропадает за поворотом.
Дом — пятистенок, обшитый тёсом. За домом — пасека: двадцать четыре улья, выставленных рядами, как солдаты на параде. Степан держал ещё двух коров, поросёнка и трактор «Беларусь», на котором подрабатывал в посевную и в покос. В сарае, под брезентом, стояла «Победа» — старая, но ходкая. По меркам Жигайлова это была роскошь, и завистливые языки в селе работали исправно.
Клавдия Егоровна много лет преподавала в местной восьмилетке русский и литературу. Худощавая, прямая, с тяжёлым тёмным узлом волос на затылке. Дети её любили, но боялись — никогда не повышала голос, а боялись всё равно. Учительница из тех, кто одним взглядом останавливает сорок голов разом.
Степан был на восемь лет старше. Говорил мало. Когда говорил — слушали. По вечерам сидел во дворе под яблоней, чистил соты или строгал что-нибудь ножом, и думал свою мужицкую думу.
Детей у них не было. Отчего — Клавдия Егоровна никому не рассказывала. Только однажды, в августе, на третий день после Преображения, поднесла к лицу яблоко, надкусила и вдруг тихо сказала Степану:
— Ты не жалеешь?
Степан долго молчал. Потом ответил:
— О чём?
— Что не родила тебе сына.
— Я тебя выбрал, Клавдя. А что не дано — на то Бог.
Больше они об этом не говорили никогда.
✦ ✦ ✦
В школе у Клавдии Егоровны была подруга. Галина Михайловна, учительница математики. Полноватая, рыжеволосая, с короткой химической завивкой и круглыми, чуть навыкате глазами. Дружили они с молодости, ещё с курсов в областном центре.
Десять лет назад от Галины ушёл муж — к буфетчице со станции. Двое мальчишек, Саша и Витя, остались на ней. Клавдия Егоровна тогда помогала по-настоящему: носила картошку и свеклу из своего погреба, делилась мёдом и молоком, возила старшего Сашу на приёмные экзамены в техникум, а на выпускной сшила ему костюм — была мастерица. Галина целовала ей руки и плакала.
— Клавочка, ты мне как сестра. Ты не представляешь, что бы я без тебя…
А в этом году завуч школы, Зинаида Адамовна, ушла на пенсию. Место освободилось. Директор, Михаил Васильевич, человек тонкий и трезвый, понимал, что в школе только две кандидатуры: Клавдия и Галина. Думал он недолго. В первых числах сентября подписал приказ.
Галина Михайловна узнала об этом в учительской, перед педсоветом. Стояла у окна, поправляла причёску. Клавдия Егоровна вошла, поздоровалась. Галина обернулась — и улыбнулась. Улыбка получилась странная: губы растянулись, а глаза остались неподвижными, как у фарфоровой куклы из сельмага.
— Поздравляю, Клавочка. От души.
Клавдия Егоровна потом не раз вспоминала эту улыбку. Но в тот день — не придала значения.
✦ ✦ ✦
Беда началась с пчёл.
В ноябре, когда ульи уже были утеплены и поставлены в зимовник, Степан спустился туда с фонарём — проверить летки. Открыл дверь и замер. Из тёмной глубины тянуло мертвечиной. Тёплой, восковой, тошной.
Восемь семей погибло за одну ночь. Просто — погибли. Степан стоял на пороге, держа фонарь, и тёр щёку костяшкой большого пальца. Так он делал, когда не понимал.
Через неделю пала тёлка. Та самая, статная, с белой звездой на лбу — должна была отелиться к Пасхе. Утром встала, дошла до водопойного корыта, наклонилась — и не подняла головы. Степан побежал за ветеринаром. Аркадий Львович, пожилой, в очках с тонкой оправой, приехал на «газоне», осмотрел тушу, понюхал, разрезал — и развёл руками.
— Степан Никанорыч, не знаю. Ничего не вижу. Здоровая корова.
В декабре сдох поросёнок и собака. Полкан, кобель восьми лет, такой, что чужого за версту чуял, — ночью завыл, потом захрипел и к утру лежал остывший, с пеной у пасти, и глаза у него были открыты.
Степан перестал спать. Сидел на кухне ночами, курил «Беломор», смотрел в чёрное окно.
— Клавдя, — сказал он однажды, не оборачиваясь. — Это не болезнь.
— А что?
— Не знаю. Но не болезнь.
✦ ✦ ✦
В январе Клавдия Егоровна почувствовала, что ноги у неё стали тяжёлые. Не как от усталости — иначе. Как будто их кто-то налил свинцом изнутри. Сначала отказывала левая, потом правая. Она дошла до школы, провела два урока, а на третий, когда встала у доски с куском мела в пальцах, поняла, что не может сделать шаг от стола.
Дети сидели тихо. Самая чуткая, Леночка из седьмого «Б», встала и подошла:
— Клавдия Егоровна, вам плохо?
— Сядь, Леночка. Всё хорошо. Пиши.
Дозанимались. Но к концу дня Клавдия Егоровна шла домой, опираясь о заборы, и каждые двадцать шагов останавливалась перевести дыхание.
К началу февраля она почти не вставала. Районный невропатолог разводил руками так же, как ветеринар. Анализы чистые. Рентген чистый. Рефлексы — есть. А ноги не идут.
Степан стал чёрный с лица.
Однажды поздним вечером пришла соседка через двор — бабка Дарья, старуха неприятная, шептунья, к которой в селе обращались, когда отёлы шли тяжело. Дарья постучала, вошла, посмотрела на Клавдию, лежащую под одеялом, и тихо сказала Степану в сенях:
— Степан, не к врачам её. К Прасковье вези.
— К какой Прасковье?
— На Воронцово. За мостом. Спросишь — покажут.
Степан долго молчал. Он был партийный, а ездить «к бабке» — это для баб у колодца, не для него. Но он смотрел в темноту, где лежала жена, и видел: иначе её скоро не станет.
— Ладно, Дарья. Спасибо тебе.
— Не благодари. Жену вытащи.
✦ ✦ ✦
Баба Прасковья жила в Воронцове, в избе, поставленной ещё её прадедом. Изба была мала, кривовата, осела на правый бок. Степан остановил «Победу» у плетня. Дверь открыли изнутри — прежде, чем он постучал.
В сенях пахло сушёной полынью, дёгтем и чем-то ещё — приторно-молочным, что Степан не смог опознать. Сама Прасковья оказалась маленькая, худая, лет семидесяти, в тёмном платке, в шерстяной кофте поверх ситцевого халата. Глаза светлые, выгоревшие. Смотрела ровно, без любопытства.
— Жену привёз?
— Привёз.
— Заноси.
Степан внёс Клавдию Егоровну на руках, как девочку. Положил на лавку, накрытую тряпичным одеялом. Прасковья наклонилась, взяла её за руку — за запястье, не как доктор, а иначе, — подержала и закрыла глаза.
Молчала долго. Степан стоял у порога. По избе ходила, не оглядываясь на людей, чёрная кошка с белой грудью.
Наконец Прасковья распрямилась.
— На тебя сделано. Тяжело сделано. На тебя, на мужа и на двор. Через волос.
— Какой волос? — прошептала Клавдия.
— С гребня. Кто-то у тебя взял волосы с гребня. И в землю их положил, на старом погосте, у безымянной могилы. Чтобы ты в землю шла, как они идут.
Клавдия закрыла глаза. И вспомнила.
Однажды, после педсовета, у неё из сумочки пропала расчёска, старая, костяная, ещё бабушкина. Жаль было расчёску, память о бабуле. Искала она, и Галина вместе с ней. Так и не нашли.
Прасковья тем временем стояла у печи и пересыпала из ладони в ладонь что-то сухое.
— Снимать буду. Долго буду. Уезжай, Степан, не суетись. Клавдия у меня побудет. Но запомни: сегодня -завтра к вам придёт та, что порчу навела. Сама придёт.
— Кто?
— Знаешь, кто. Догадаешься, как увидишь. Будет просить что-нибудь дать. Топор, соль, спички, нитки — не важно. Что попросит, то и нельзя. Не давай. В дом не пускай. В сенях не оставляй. Долго не разговаривай.
— А если…
— Если дашь — снимется обратно. На жену вернётся, и я уже не вытащу. Понял?
— Понял.
Прасковья помолчала. Потом добавила тихо, глядя мимо Степана, куда-то на снег:
— И не жалей её, Степан. Жалость твоя — твоя же погибель будет. Запомни.
Степан кивнул. Сел за руль. Поехал.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
