⏮️ Предыдущие части повести:
Страсти
От автора. Напомню: это не вымысел. Ко мне обратилась мать тринадцатилетнего мальчика — удушье и стенозы при каждом приезде бабушки, травля в школе, «две противоположности» в характере. Диагностика показала порчу, крадники, погостную сущность и тяжёлую личную карму из прошлого воплощения. Наложенное сняли за четыре месяца чистки, а карму сначала нужно увидеть — за что. Регрессивный просмотр по Хроникам Акаши вывел в Нижний Новгород, в начало девятнадцатого века.
В шестой части — Иона оглох, и Савватия стали посылать в город: консистория, подворье, рюмка у Ерёмина. На подворье снова была Дарья — теперь грех по обету, и он узнал, что постриг ничего в нём не закрыл. В конторе у пристани он встретил вдову Сомова, Пелагею Фёдоровну, — она знала, чей он сын, с порога. Дом в слободе за Печёрами, ряса на гвозде, «Дмитрий Терентьич». Шаль за три рубля, взятые мимо книги: «в другой раз возьмите у Ремизова, там настоящие».
Четыре года они встречались так. Когда Савватий приезжал в город по делам обители, Тимофей узнавал об этом раньше консистории — на пристани всё узнавали раньше, — и к вечеру в доме за Печёрами топилась печь и шумел самовар.
Слобода считала дом Тимофеевым и долго не могла взять в толк, на что старику изба с кроватью за занавеской, пока соседка через забор, просвирня Лукерья, не решила, что у Тимофея на старости лет завелась зазноба; с тех пор его в слободе зауважали.
Савватий приходил пешком, затемно, переулком от Печёрской дороги, и садился к столу. Пелагея ждала его до полуночи. Если он не приходил, она сама гасила свечу, запирала дом и уезжала к себе на Ильинку, а в следующий раз встречала его так, будто на этот вечер они и уговаривались. Где он был, она не спрашивала.
Сначала он принимал это за гордость и даже немного обижался: он привык, что его ждут и что ждать его тяжело. Потом понял, что спрашивать она попросту разучилась. После смерти Сомова спрашивать ей стало некого, и всё, что нужно было знать, она узнавала сама, а что нужно было решить — решала.
Купцов вокруг молодой вдовы с конторой вертелось сколько угодно, и все они были на одно лицо: борода лопатой, сапоги со скрипом, копейка вслух, как у покойного Сомова, и «хозяйка» через слово. Этого добра она наелась в замужестве досыта. Какой ей нужен, она не знала, пока в конторе не сел на указанный ею стул худой тихий монах с руками, не знавшими ни весла, ни гири, и не заговорил голосом, перед которым, по слухам с пристани, купцы первой гильдии стоят без шапки. Теперь этот голос звучал вполголоса за её столом, и слушала его она одна.
Ей нравилось, что он монах. Нравилось, что вся Волга зовёт его отцом, а за её столом он Дмитрий Терентьич; что руку, которую в Предтеченской ловят губами богомолки, он кладёт на её скатерть рядом с хлебом; что ряса, в которой он служит обедню, висит у неё на гвозде у двери, между её шубой и связкой лука. Этим она гордилась больше, чем конторой, которую отбила у деверя. Она это про себя знала и никогда не говорила.
Но за стол без него не садилась и, прежде чем резать хлеб, всякий раз просила его благословить. Он поднимал руку: «Христе Боже, благослови ястие и питие рабом Твоим», — а она смотрела на его руку над хлебом, и ей в эту минуту было тихо и покойно.
Говорила в этом доме она. Не с первого года — со второго, когда стало ясно, что он будет приходить, — и, начав, говорила так, будто копила всё замужество. Про Сомова рассказывала без злобы, даже с уважением к его упорству: как он за ужином перечислял вслух каждую копейку, потраченную за день, от свечного огарка до гвоздя в сапог, и как она за годы выучилась считать быстрее него, чтобы кончить раньше и доесть щи горячими.
Про отца говорила коротко: «Он не плохой был. Он цену знал. Я на него не сержусь — я бы сама так сделала». Про то, как её звали на базаре пустой, — что перестала это слышать: колотушку сторожа под окном первую неделю слышишь, а потом спишь.
Он слушал её так же, как слушал всех под епитрахилью: сидел неподвижно, смотрел в угол, на образа, и не перебивал. Она заметила это в первый же вечер, а сказала на третий год, за самоваром, отодвинув чашку:
— Ты слушаешь, как поп. Сидишь, молчишь, глаза в угол — а я перед тобой всю жизнь выложила. Ты про меня всё знаешь. А я про тебя знаю, что ты Лапшин и что тебя отдали. Три года сюда езжу — и всё. Что у тебя там, внутри? Есть что-нибудь? Ты хоть молишься, когда служишь, — или тоже считаешь?
Он молчал. Его спрашивали, как Бог рассудит, почём мука и можно ли вдове во второй брак, а о нём самом не спрашивали, и он не знал, что на такое отвечают. Он стал перебирать в себе, что можно ей сказать, — чтобы было правдой и чтобы, отдав, не остаться с пустыми руками. Нашлось одно.
— Служу, — сказал он. — Правило вычитываю, полунощницу, часы, вечерню — всё, что положено, каждый день, из года в год. Слова знаю наизусть. А чтобы Богу, чтобы Он слышал, — нет. С первой зимы в обители. Говорю слова — и считаю, сколько осталось до конца.
Она не удивилась. Посидела, глядя на него, потом придвинула к себе чашку и сказала спокойно, не отводя глаз:
— А я не плачу. С девяти лет, как мать померла. Отца хоронила — не плакала, Сомова — не плакала. Ни разу.
Больше они к этому не возвращались. Но с того вечера он шёл за Печёры не за тем, за чем ходил к Дарье. Он шёл к человеку, у которого внутри было так же пусто, как у него, и который жил с этой пустотой, не плача и ни о чём не спрашивая, — и рядом с ней ему не надо было делать вид, что там что-то есть.
✦ ✦ ✦
Подарки после шали он покупал у Ремизова. Серьги, серебряные, с бирюзой; потом отрез шёлка на платье, которое она сшила чёрным; потом кольцо. Деньги были всё те же — «на молебен».
Давали их в руку те, кто перед тем стоял под его епитрахилью и говорил такое, за что судят: про поджог, про взятку, про чужую жену. Давали не за молебен — за то, что он это слышал и молчит. Он ничего не просил и ничего не обещал; они платили сами, потому что купец за молчание платит, как за товар, — иначе ему неспокойно.
С годами исповедники стали богаче, и денег в руку стало больше. Часть он записывал в книгу — молебен отслужен, столько-то получено. Часть не записывал. Какая монета откуда, он помнил и так, а больше это никому не было нужно.
Серьги она взяла, посмотрела — серебро, бирюза, работа хорошая, вещь недешёвая, купчихе под стать. Встала, подошла к зеркалу в резной раме — его она привезла с Ильинки на второй год, единственную дорогую вещь в этом доме, — и надела их, наклоняя голову то вправо, то влево, чтобы увидеть, как бирюза ложится на чёрное. Потрогала пальцем одну, другую.
Обернулась к нему и улыбнулась — широко, открыто, всем лицом. Купец на его месте дарил бы ей золото, и она это знала, и ей было всё равно: эти серьги выбирал для неё он.
Она отошла от зеркала, села рядом с ним на лавку, взяла его руку и прижала к своей щеке, к тёплой серьге, и держала так.
— Спасибо, Дмитрий Терентьич, — сказала она тихо. И больше ничего.
Руку его целовали каждый день — у аналоя, на паперти, в приёмной, — а к щеке не прижимал никто. Он сидел и боялся шевельнуть пальцами, пока она сама не отпустила.
Серьги она не сняла в тот вечер, и в следующий его приезд была в них, и ещё долго потом.
✦ ✦ ✦
В городе после дел играли. Когда расчёт у Ерёмина затягивался до темноты, мучник оставлял Савватия ночевать: ехать ночью через Оку было не с руки, а в верхней горнице у Ерёминых стояла для гостей кровать с периной. Хозяйка, Анисья Карповна, подходила под благословение и ставила перед ним рыбу и пироги с грибами, а после ужина убирала со стола и стелила чистую скатерть.
Ерёмин доставал из поставца колоду, и садились в штосс — сам хозяин, зять его Семён, молодой и шумный, и приказчик с пристани Лукич, который всякий вечер ставил на тройку и всякий вечер обещал, что тройка своё возьмёт.
Игра была простая: хозяин метал колоду на две стороны, остальные ставили на свою карту и ждали, куда она ляжет, — налево, и ставка твоя, направо — хозяйская.
— Вы уж нас не осудите, батюшка, — сказала Анисья Карповна, поправляя на столе свечу.
— Не судите, да не судимы будете, — ответил он и улыбнулся, и она ушла в сени довольная.
Ерёмин позвал его за стол — по копейке, отче, для веселья. Савватий ответил негромко, не отказывая и не соглашаясь:
— Не искусен я в этом, Иван Егорыч. А на добрых людей поглядеть — душе утешение.
Ерёмин засмеялся и в тот вечер больше не звал. Савватий сел на лавку у изразцовой печи, в углу горницы, сложил руки в рукава и приготовился посидеть, сколько велит приличие, и подняться к себе.
Сначала он смотрел на людей: на Ерёмина, который метал не спеша и после каждой талии оглаживал бороду, на Семёна, у которого с каждой картой краснели уши, на Лукича с его тройкой. Потом — только на карты. У Семёна на скатерти лежала семёрка, на ней две копейки, Ерёмин снимал карту за картой, направо, налево, и куда ляжет семёрка, не знал никто в горнице.
Семёрка легла направо. Семён выругался, из сеней Анисья Карповна строго сказала: «Семён», — и тут Савватий увидел, что сидит, подавшись с лавки вперёд, и не дышит. Сердце у него колотилось, будто проиграл он сам.
Он давно привык знать всё наперёд. Купец становился под епитрахиль, начинал издалека, про товар, про погоду, и Савватий по тому, как тот мнёт в руках шапку, уже понимал, в чём он сейчас признается и сколько положит потом в руку. Иона звал его к себе, и он заранее знал, о чём пойдёт речь и под чем Иона поставит подпись. Люди приходили к нему со своим, а уходили с тем, что он за них решил, и чем кончится разговор, ему давно не было интересно.
А здесь Ерёмин поднимал карту, и куда она ляжет, решал случай, над которым у Савватия не было никакой власти, — и от этого ему было жутко и весело сразу. Ему хотелось, чтобы Ерёмин метал ещё.
К полуночи свеча оплыла. Савватий поднялся с лавки, и Ерёмин, не отрываясь от колоды, сказал, что постель готова. Анисья Карповна принесла новую свечу, и он сел обратно.
Лукич поставил на тройку, и Савватий вдруг понял, что знает, куда она ляжет, — знает спокойно и твёрдо, наперёд. Тройка легла налево. Лукич засмеялся и сгрёб копейки, а Савватий сидел, сжав в рукавах пальцы.
Он просидел у печи до третьих петухов. Утром он вернулся в обитель и служил обедню, читал Евангелие — голос шёл ровно, а перед глазами всё ещё ложились карты, направо и налево.
В следующий раз, когда Иона послал его в город с бумагами, Савватий первым делом справился, не пора ли рассчитываться с Ерёминым, — и оказалось, что пора. Вечером Ерёмин снова позвал его к столу, и Савватий, помедлив ровно столько, сколько приличествует монаху, сказал, что уважит хозяина, — и подсел. По копейке, не больше.
Первую копейку он поставил на даму и, пока Ерёмин снимал карты, знал, что дама ляжет налево. Она легла налево. Он взял выигрыш и принял это спокойно: будто знал всегда и только теперь вспомнил. Выиграл и второй раз. Семён засмеялся, что новичку всегда везёт, Ерёмин усмехнулся в бороду, и дама легла направо.
Он смотрел, как Ерёмин подвигает к себе его копейку, и не верил. Это была его дама, он видел, куда она ляжет. Он поставил ещё и проиграл, поставил снова — и снова проиграл. Теперь ему нужно было вернуть своё, и вернуть в эту же ночь, за этим столом: он сидел с тихой, полной уверенностью, что карта ему должна и отдаст, если только не вставать.
К полуночи он проиграл гривенник. Ерёмин зевал и предлагал кончать; Савватий попросил ещё одну талию, потом ещё. Анисья Карповна дважды приносила ему квасу, и он выпивал ковш, не отрывая глаз от колоды. Копейка на скатерти стала для него тяжелее рубля. Часы в сенях били несколько раз; который час, он спросил у Семёна однажды и тут же забыл ответ.
К первым петухам он отыграл половину. К третьим вернул и остальное, встал из-за стола при своих, и ему стало так легко, будто его оправдали. Ерёмин спал, уронив голову на руки, Семён собирал колоду.
Савватий вышел на крыльцо. Над Окой стоял туман, за рекой, на горе, звонили к заутрене. Он стоял на холоде и думал о том, скоро ли Иона снова пошлёт его в город.
В ту ночь в доме за Печёрами топили печь, и он не пришёл. Тимофей узнал от Лукича на пристани, где отец Савватий просидел ночь, и в следующий его приезд Пелагея сказала, не поднимая головы от счётной книги:
— Играете у Ерёмина.
— По копейке.
— Знаю, что по копейке. — Она подняла голову и посмотрела на него дольше обычного. — Я на пристани выросла, Дмитрий Терентьич. При мне барочник Хлебников барку проиграл, а купец Волков — лавку с товаром, отцовскую. Оба считать умели не хуже вас. По копейке — это забава, от неё не бывает ничего. А серебро — это когда встать из-за стола уже нельзя. На серебро не переходите. Копейку проигрывают, а на серебре проигрываются.
— Господь не попустит, — сказал он.
С тех пор он играл всякий раз, когда ночевал у Ерёмина, — по копейке, изредка по две, — и выигрывал у Семёна чаще, чем проигрывал. Выигранные копейки он, вернувшись в обитель, опускал в кружку у иконы Предтечи: держать их при себе было незачем.
Садился он не ради копеек. Он садился ради той минуты, когда Ерёмин поднимает карту, а он уже знает, куда она ляжет.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
