⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Сама баба Прасковья — отдельный разговор, и я скажу о ней коротко, потому что иначе уйдём в сторону.
Родилась она в том же Воронцове. Отец — кузнец, мать — простая баба. Бабка по матери была известная травница, к ней ездили со всего уезда. Бабка передала Прасковье «слово», перед смертью, ночью, без свечи. Что именно передала — никому Прасковья не рассказывала ни разу за всю жизнь.
Жила одна. Держала козу, кур и эту чёрную кошку. Брала за работу немного. Деньгами не брала вовсе — только продуктами и тканью. Кто принесёт с собой, тем и расплатишься. А если приходил человек злой, с тёмной просьбой — наводить, мстить, отнимать, — Прасковья молча шла к двери и открывала её. И смотрела. Из-под этого взгляда человек уходил сам, и больше в Воронцово, как правило, не возвращался.
Она могла бы и Клавдию отпустить — слишком много на ней было, слишком крепко сделано. Но не отпустила. Сделала всё, что в её силах. Почему — её дело, и никто его не разъяснит.
✦ ✦ ✦
Галина Михайловна пришла в тот же вечер. Постучала в калитку. Степан вышел, увидел Галину — и крепко взял в руку топор. Не для нападения. Для веса в руке.
— Здравствуй, Степан Никанорыч.
— Здравствуй, Галина.
Она была не такая, как всегда. Лицо опухшее, серое, как непропечённый хлеб. Из-под платка выбилась прядь, мокрая от пота, хотя на улице был минус двенадцать. Дышала с присвистом. Глаза мутные, как у пьяной.
— К Клавочке. Можно?
— Нельзя. Лежит, спит.
— Я тихонько. На минуту.
— Сказано — нет.
Галина сделала шаг к калитке. Степан не отступил.
— Степан Никанорыч, ты что? Я ж к ней с добром. У меня вот… слушай, дай топорик на полчаса. Свой потеряла, а Сашке завтра в школу — печь топить нечем. Дрова не наколоты, замёрзнем.
Степан смотрел на неё.
В Жигайлове в те годы любой попросил бы такое — и любой бы дал. Соседи. Свои.
Но он сжал топорище крепче и сказал ровно:
— Не дам, Галина. Иди.
— Степан, — сказала она, и голос был не её. — Степан, дай. Дай, Стёпа.
— Иди, Галина. Не до тебя.
— Ну хоть в сени пусти. Замёрзла я, Стёпа. Ноги стынут.
— Иди.
Она ещё стояла. Снег валил ей на платок, на плечи, оседал на ресницах. Потом — низко, гортанно — сказала несколько слов, и Степан после клялся, что слов не разобрал, но кожа у него на спине под рубахой пошла мурашками, как от ледяной воды, и он крепче сжал топор.
И пошла прочь. Не пошла — поковыляла. Боком, неловко, заваливаясь на правую ногу. Дойдя до угла, обернулась и плюнула в сторону их дома. Чёрным плюнула. Степан после клялся: на белом свежем снегу осталась тёмная точка, и точка эта не растаяла до самого утра.
Он вошёл в дом, закрыл засов, перекрестился — впервые лет за тридцать.
✦ ✦ ✦
Через три дня Галину Михайловну скорая отвезла в районную больницу. Отказали ноги. От бёдер вниз — мёртвые. Чувствительности нет, движения нет.
В больнице она пролежала четыре месяца. Из больницы её привезли домой на «уазике», вынесли на одеяле, положили на кровать у окна, выходящего во двор. С этой кровати Галина Михайловна больше не встала.
Старший сын её, Саша, к тому времени закончил техникум и уехал в Тулу. Младший, Витя, оставался с матерью ещё лет шесть, потом женился, жил по соседству.
Галина Михайловна в школе больше не работала. На пенсию её оформили по инвалидности. Когда приходили коллеги, она отворачивалась к стене. Когда приходили родственники — плакала. Когда приходила одна Клавдия Егоровна — а она приходила, два раза, в первый год, — Галина Михайловна закрывала лицо руками и кричала, чтобы Клавдя ушла.
Однажды директор Михаил Васильевич встретил Клавдию Егоровну после уроков и проводил до калитки. Долго молчал. У калитки сказал:
— Клавдия Егоровна. Вы про Галину знаете? Что она в больнице в бреду кричала? Ведь моя жена там медсестра.
— Не хочу знать, Михаил Васильевич.
— А я скажу, простите. Она кричала: «Клавка, верни мне ноги. Я твои отдала — ты мои верни». Жена записала в журнал эти слова. Это к тому, чтобы вы… не сомневались, если кто что скажет. Вы ни в чём не виноваты, Клавдия Егоровна.
Клавдия Егоровна посмотрела на него долго. Сказала:
— Спасибо, Михаил Васильевич. Я и не сомневаюсь.
И пошла домой через слякоть, через тающий апрельский снег, и Михаил Васильевич смотрел ей в спину и думал, как страшно бывает в маленьких посёлках, и как мало человек на самом деле знает о тех, с кем здоровается каждое утро.
✦ ✦ ✦
Жигайлово стоит на излуке реки до сих пор. Дом Клавдии и Степана давно пустует — детей не было, наследников нет. Окна заколочены. Пасека заросла бузиной и крапивой по пояс.
А дом Галины Михайловны — тот самый, с окном во двор — стоит наискосок. Галину Михайловну, говорят, ещё застают живой. Ей сильно за девяносто. Кто бывает в Жигайлове — рассказывает: иногда в окне видно её лицо. Она сидит и смотрит на дорогу.
На ту, по которой когда-то ушла Клавдия Егоровна, опираясь на руку Степана, после того, как «бабка» Прасковья её отпустила. А может, и ни на какую. Просто смотрит, потому что больше делать нечего, когда пятьдесят лет не можешь встать с кровати.
✦ ✦ ✦
Дорогие друзья, я не учу вас бояться соседей и подруг. В большинстве дворов, в большинстве дружб никакой такой чёрной воды нет — есть зависть, есть мелочность, есть обида, но дальше слов и косых взглядов оно не идёт. Большинство людей просто не умеют. И слава Богу.
Но есть один закон, и я повторю его так, как повторяла его баба Прасковья: ни волосок свой, ни ноготь, ни нательное — никому не давайте. И расчёску свою не давайте. И чашку, из которой пили. Тот, кто захочет вам зла, найдёт способ — но не облегчайте ему задачу сами, своими же руками.
А если уже что-то почуяли — не тяните. Идите к тому, кто умеет. Они есть. И они знают, что́ делать.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
