Не спится Марье на новом месте. Четвёртый месяц она в мужниной избе, с самого Покрова, а всё будто в гостях. Изба у свёкра большая, пятистенная, из лиственницы рубленная — такую ни огонь, ни век не возьмёт. А тесно в ней, как в улье. На печи старики кряхтят, на полатях ребятня сопит, у одной стены за пологом деверь Илья со своей Аксиньей, у другой — Марья со Степаном. Золовки на лавках, кошка у трубы. Всякий вздох слышен, всякий шёпот на виду.
Ещё петух на насесте не прокашлялся, а уж свекровь Агафья с печи спускается. Сорок лет она в этом доме большухой, сорок лет первой встаёт и последней ложится. Глянет на снох — и обе вскакивают, будто их из ковша колодезной водой окатили.
Аксинья, старшая сноха, к печи первой поспевает. Это право ей ещё до Марьи досталось, и уступать его она не думает. Марье — вода да дрова. Выскочит она в сени, а там мороз такой, что ресницы слипаются, и звёзды над Тоболом колючие, ровно ости на ржаном колосе. Бадья у колодца звенит, как железная. Пока до избы донесёшь, по краю уже ледок.
Марья из переселенцев. Отец её лет десять назад с Курщины в Сибирь пришёл, на вольные земли. Здешние старожилы таких «расейскими» зовут и поглядывают свысока: и говорят-то они не так, и пекут не так, и мёрзнут не по-людски. Вот и в мужнином доме Марье всякое лыко в строку.
Носит она на гайтане, рядом с крестом, малый медный образок. Богородица на нём с Младенцем, лик стёртый от материных пальцев, а всё равно ласковый. Мать его Марье под венец надела и сказала: «Тёзка твоя, доченька. Матушка Мария за Марьюшку всегда заступится».
С тех пор и шепчет Марья, когда невмоготу:
— Тёзонька моя, Заступница, не оставь!
✦ ✦ ✦
Уходят нынче мужики за сеном. Летом накосили на дальнем покосе, за Чёрной речкой, сметали в стога, а возить его по зимнику — самое время, пока дорогу не перемело. Пятнадцать вёрст туда да пятнадцать обратно. Запрягают три подводы. Большак Евсей Лукич сам бы поехал, да ноги у старика к зиме деревенеют. Проводит сыновей до ворот, за оглоблю подержится, поворчит для порядку.
Степан, уходя, Марью по плечу тронет — больше на людях и нельзя. А она вслед глядит, пока подводы за поворотом не скроются.
— Нагляделась? — Аксинья за спиной. — Ступай муку сеять. Пельмени нынче лепим.
Пельмени в сибирской избе по зиме — дело большое, не на один обед. Лепят их бабы сотнями, выносят на досках на мороз, а как застынут — ссыпают в мешки и вешают в холодных сенях. Вернётся мужик с извоза, с охоты, с лесу — бросят горсть в кипяток, вот ему и сытость. Рубит свекровь мясо сечкой в корытце: говядину со свининой пополам, луку вдоволь, перцу щепоть. Аксинья тесто раскатывает — тонко, хоть читай сквозь него. Золовки кружки рюмкой вырезают. А Марье лепить.
Лепит Марья, как дома у матери лепили: защипнёт краешек полумесяцем, да и ладно. Аксинья глянет, губы подожмёт:
— Это что ж у тебя, вареник? Ты нам тут Расею не разводи. У нас ушком лепят, чтоб в кипятке не раскрывались.
Свекровь молчит, сечкой стучит. Не заступится, не одёрнет. Золовки в рукава прыскают. Марья ниже к доске клонится, чтоб слезу не заметили.
— Тёзонька, — шепчет, — дай терпения.
К полудню выходит Евсей Лукич на крыльцо, глядит из-под руки на небо и долго не возвращается. Вернулся смурной.
— Солнце в рукавицах. С обоих боков по столбу стоит. К ночи заметёт.
Агафья только перекрестилась.
✦ ✦ ✦
И замело. Сперва позёмка по двору зашуршала, змейками по насту побежала. Потом с крыши снег дымом сорвало. А к сумеркам загудело в трубе так, будто зверь в неё забрался и выбраться не может. Окошки в избе белые, слепые. Выйдешь на крыльцо — своей руки не видать.
Сели ужинать без мужиков. Ложки лежат, никто их не берёт. Тихо в избе, только ветер воет да ходики стучат.
Поднялся Евсей Лукич, шубу с гвоздя снимает.
— Куда, старый? — Агафья ему поперёк порога.
— К церкви. Пускай Фомич звонит.
Исстари по сибирским сёлам так ведётся: как буран встанет — бьют на колокольне всю ночь, ровно, без перебоя, чтоб заплутавший на звук шёл. Церковь от Евсеева двора через три двора, по забору дойти можно. Ушёл старик. Немного погодя сквозь вой ударил колокол. Глухо, будто из-под воды. Потом ещё. И ещё.
Аксинья на лавке сидит, губу закусила. И вдруг как заголосит — в голос, по-бабьи, с причетом. У неё ведь тоже муж в поле, да двое ребят на полатях. Золовки к ней кинулись — оттолкнула. Свекровь цыкнула — не помогло.
Подсела к ней Марья. Обняла, к себе притянула, как мать маленькую. Аксинья сперва рванулась, а потом уткнулась ей в плечо и затихла, только спина ходуном ходит.
— Не вой, Аксюша, — шепчет Марья. — Не накликай. Живые они. Мы ждём — значит, живые.
Встала Марья, сняла с божницы восковую свечку, что на Сретенье в церкви святили от грозы да от всякой беды. Затеплила и поставила на подоконник, в самый уголок, где из щелей не дует. Агафья хотела было сказать — не трать, мол, — да промолчала. Зажгла сама лампадку перед образами в красном углу и опустилась на колени. Марья рядом. Аксинья по другую руку. Золовки позади. Вернулся Евсей Лукич, обмёрзший, бородой белый, сел на лавку и тоже крестится.
— Богородице Дево, радуйся, — читает свекровь, и голос у неё, всегда железный, в первый раз дрогнул.
А Марья образок свой в кулаке сжала и шепчет своё, тихое:
— Матушка, тёзонька, Ты сама Сына ждала-провожала, Ты знаешь, каково это. Выведи их. Посвети им. Мне не надо ничего, только выведи.
✦ ✦ ✦
За полночь Агафья вдруг заговорила, глядя на огонёк лампадки:
— Я, как за Евсея пошла, тоже первую зиму маялась. Свекровь у меня была не мне чета — кремень. Слова доброго за год не слыхала. А в ту зиму Евсей с извозом в Тобольск ушёл, и обоз в буран попал. Три ночи вестей не было. И три ночи свекровь со мной на коленях простояла. Не утешала, нет. Просто рядом стояла. А на четвёртую обоз пришёл.
Помолчала, концы платка поправила.
— Я тогда поняла: не со зла она меня гоняла. В дом впускала. В наш дом, девка, просто так не впускают. Его выстоять надо.
Марья голову подняла, а свекровь на неё и не смотрит. Только руку ей на плечо положила, тяжёлую, тёплую, да так и оставила.
Не спит Марья всю ночь. Глядит на свечу. Чуть пламя от сквозняка затрепещет — она его ладонями прикроет, как птенца. Колокол бьёт. Ветер воет. Свеча горит.
Под утро, когда свечка уже до самой лунки оплыла, залаял во дворе Полкан. Не зло залаял — радостно, взахлёб. Заржала за воротами лошадь. Кинулись все к дверям, в чём были.
Въезжают во двор две подводы. Сено на них снегом утрамбовано, лошади в куржаке, как в седой шерсти. Третью, видно, в поле бросили. Степан с Ильёй с саней валятся — бороды смёрзлись, руки не гнутся, а живые.
Стягивают с них обледенелые тулупы, сажают поближе к печи, отпаивают горячим сбитнем. Отогрелся Степан и рассказывает. Сбились они с дороги ещё засветло — как замело, так зимник и пропал. Кружили, кружили, а потом кони встали. Решили уже в сено зарываться да утра ждать, хоть и знали, что в такой мороз от того сна не все просыпаются. И тут Илья его за рукав: глянь, мол. Впереди, низко над снегом, огонёк. Маленький, как от свечки. Не то стоит, не то идёт. Тронули коней — огонёк дальше. Встанут — и он ждёт. Так и шли за ним, пока колокол не услыхали. А как услыхали — огонёк пропал. А там уж и околица показалась.
— Мне почудилось, — тихо добавил Илья, — будто несёт его кто. Баба. В тёмном платке, длинном, до самого снега. Я окликнул — не обернулась.
Степан брата локтем толкнул: полно, мол, примерещилось. А сам на Марью смотрит. А она стоит у окна с огарком в руке и ничего сказать не может.
Агафья поглядела на огарок, потом на образа и поклонилась красному углу низко, до самого полу.
✦ ✦ ✦
На другой день снова лепили пельмени: в мешках-то за ночь поубавилось, мужики с мороза ели за троих. Подсела Аксинья к Марье, взяла у неё из рук сочень.
— Гляди. Защипнула, а концы друг к дружке, вот так. Будто ушко у младенчика. — Помолчала и добавила, не глядя: — А по-вашему тоже покажи. Мне чтой-то любопытно стало.
— Пускай по-всякому лепят, — проворчала с печи свекровь. — Мужикам лишь бы горячие.
Евсей Лукич в бороду засмеялся, а за ним и золовки.
Ночью, когда изба уснула, Степан за пологом нашёл в темноте Марьину руку, а в ней медный образок.
— Это кто у тебя?
— Тёзка моя, — шепчет Марья. — Заступница.
Степан образок к губам поднёс, а потом долго ещё лежал и молчал, и Марья слушала, как тяжело и ровно бьётся у него сердце.
✦ ✦ ✦
Много у Богородицы тёзок по русской земле. Марьи, Маши, Марьюшки — в каждой деревне, почитай в каждой избе. И всех Она знает по голосу. Кто за мужа просит, кто за дитя, кто за себя, неприкаянную, в чужом дому. Никому Она не отказывает. Только просить надо не с упрёком, а с верой: не «за что мне это», а «помоги вынести».
Метёт иной раз над землёй так, что ни дороги, ни неба. Тогда идёт Она меж сугробов с маленькой свечкой в ладонях — с той самой, что бабы в окна ставят. От окна к окну, от избы к избе. Где огонёк горит — там Её ждут. А где ждут — туда Она и выведет.
Спит изба. Догорает лампадка. За стеной ещё гудит, да уже не страшно.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
