В тот октябрь дожди зарядили с Покрова, земля раскисла, дороги превратились в чёрное месиво, и даже днём небо висело над Залесьем низкое, серое, будто заплесневелое сукно.
Захар Кузьмич Лопатин сидел на лавке у печки и курил папиросу за папиросой. Внуку Кольке сказали — деда не трогать, он сегодня не в духе. Колька и не лез: видел, что старик смотрит в одну точку, на угол русской печи, где висел старый рушник с петухами. Смотрит так, будто что-то там читает.
— Деда, а ты чего сегодня квёлый? — всё же не утерпел Колька к вечеру, когда за окном совсем стемнело.
Захар Кузьмич перевёл на внука тяжёлый взгляд. Глаза у старика были выцветшие, водянистые, словно вылинявшие от долгой жизни.
— Семёна вспомнил, — сказал он негромко. — Кореша моего, Семёна Прохорыча. Сегодня сорок лет, как его не стало. Аккурат в этот день.
— А кто это?
Старик долго молчал. Папироса дотлела до самых пальцев, и он сунул окурок в жестянку из-под леденцов.
— Садись, расскажу. Только бабке потом не болтай — она этих историй боится. Слышишь?
Колька кивнул и устроился на маленькой скамеечке у дедовых ног.
✦ ✦ ✦
— Семён Прохорыч был мне как брат, — начал Захар Кузьмич. — С одного двора, с одной школы. Только я после армии работать пошёл на лесопилку, а он по дури связался с дурной компанией. Воровали они со склада. Зерно, мука, что плохо лежало. Поймали их в пятьдесят восьмом, и Семёну дали пять лет. По молодости, по первой судимости.
Старик помолчал, поковырял ногтем щербинку на лавке.
— Письма он мне писал оттуда. Раскаивался. Мать у него померла, пока он сидел, — не дождалась. Только тётка Аграфена в их избе осталась. И вот выходит он по осени шестьдесят третьего. Освободился. Едет домой. До нас ведь как добираться было? До Котласа поездом, оттуда автобусом до Заречья, а от Заречья — двадцать вёрст пешком. Никто его, понятно, не встречал — телеграмму он не давал, хотел сюрпризом.
— А почему сюрпризом? — спросил Колька.
— Стыдно было, малой. Стыдно, что отсидел. Думал — войду тихо, поклонюсь тётке, потом уж людям покажусь. Вот.
Захар Кузьмич закурил новую папиросу.
— Автобус его до Заречья довёз к вечеру. Сентябрь был на исходе, темнеет рано. А идти ему — через Чёрный бор. Знаешь, где сейчас вырубка? Раньше там бор стоял, сосны вековые, ни единого просвета. И тропа через него — на семь вёрст. Мужики наши днём-то её сторонились, а уж ночью никто не совался. Дурное место. Но Семён торопился. Думал — к утру дома буду, у тётки на печке отогреюсь.
✦ ✦ ✦
— Идёт он, значит. Сапоги хлюпают, бушлат промок насквозь — выдали ему в лагере бушлат поношенный, латаный. В мешке — кружка, ложка, паспорт, справка об освобождении. Всё его имущество. Темень такая, что руку выставит — пальцев не видать. Только тропа под ногами белеет — листва палая. И тишина. Знаешь, какая в бору тишина бывает осенью? Когда даже сова не крикнет, и веткой не хрустнет?
Колька помотал головой.
— Вот такая тишина, что в ушах звон. Будто оглох. И вдруг — шаги сзади. Догоняет кто-то. Семён обернулся — а это Митька Кривошеин. Сосед ихний, по двору. Только Митька к тому времени уж года два как помер. Спился и в проруби утоп ещё зимой шестьдесят первого. Семён про это знал — я ему в письме писал.
Старик понизил голос.
— Но он почему-то не вспомнил. Понимаешь? Не вспомнил. Будто кто-то ему память накрыл варежкой. Стоит перед ним Митька — живой, румяный, в белом овчинном тулупе. И говорит: «Прохорыч! А я тебя жду! Слышу — идёшь. Дай, думаю, провожу». Семён ему: «Митька, чёрт, откуда ты тут?» А тот смеётся: «Так я ж в сторожке теперь живу, лесником устроился. Тут недалече, через ложок. Зайдём ко мне, погреешься. У меня и баня топлена, и чарка налита. Мужики там собрались, тебя дожидаются».
— А он пошёл? — прошептал Колька.
— Пошёл, малой. Пошёл. Сначала за ним по тропе шагал, потом Митька свернул в сторону, в чащобу. «Тут, — говорит, — ближе будет, я тропку знаю». И Семён за ним. Сапогами по корням, по мокрому мху. А Митька впереди идёт — и не оборачивается. Только тулуп его в темноте белеет.
✦ ✦ ✦
Захар Кузьмич помолчал. За окном ветер мотнул ставней, и Колька вздрогнул.
— Шли они долго. Семён потом рассказывал — то ли час шли, то ли два. Время в бору замирает, не понять. И в какой-то момент он заметил: дождь перестал. Совсем. Сверху сухо. Хотя ни ветра, ни просвета — а сухо. И ещё одно: Митька впереди шёл ровно, ни разу не споткнулся. А ведь чащоба — корни, ямы. Семён трижды падал, а Митька — нет.
— А он ему ничего не сказал?
— Сказал. «Митька, говорит, далеко ещё?» А тот: «Близко, Прохорыч, близко». И голос у него — Семён вспоминал — будто из бочки. Глухой. Не такой, как при жизни был у Митьки. У живого голос был звонкий, петушиный.
Старик снова закурил.
— И вот выходят они на полянку. Маленькая такая, круглая. Посреди — изба. Окошки светятся жёлтым, тёплым. Из трубы дымок идёт. И, малой, главное — пахнет. Пахнет хлебом печёным, щами, самогонкой. Семён говорил — у него аж в животе свело, до того голоден был. «Заходи, Прохорыч, — Митька говорит, — заждались уж». И дверь толкает.
Захар Кузьмич замолчал. Колька ждал.
— Деда, ну?
— А Семён на пороге остановился. Сам не знает, почему. Будто кто-то его за плечо придержал. Стоит, в избу заглядывает. Внутри — стол накрыт, лавки тёсаные, мужики сидят. Трое или четверо. Все спинами к нему. Не оборачиваются. И тут один повернулся. Это был Гришка Лопухов, который в финскую погиб. А второго — по затылку, по плеши узнал — Степан Ермилыч, что от воспаления лёгких помер году в пятьдесят четвёртом.
Колька почувствовал, как у него по спине пробежал холодок.
— Деда…
— Слушай. И тут Семён всё понял. Сразу. Будто кипятком ошпарило. Он попятился, хотел перекреститься — а как, и забыл. Лагерь его веры лишил. Тычет пальцами в лоб, в плечи — а правильного движения рука не помнит. Митька оборачивается, а лицо у него — Семён говорил — поплыло. Как воск. И улыбка во весь рот, до ушей. Зубы чёрные, длинные. «Куда ж ты, Прохорыч? — тянет. — Стол накрыт. Тебя ждём».
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
