Трава
В первой части был погром в местечке Вербовке под Одессой: аптекаря Гирша закололи вилами во дворе, а жена его Бейла с двумя дочерьми пересидела ночь в аптечном погребе и наутро увела их в Одессу. Во второй они нашли на Пересыпи сестру Бейлы, которая когда-то ушла с татарином и стала Ханифой, и прибились к её корытам. Старшая, Хая, пасла коз на выгоне у Куяльника и носила траву старухе из балки — а осенью восемьдесят второго собрала узелок и спустилась к ней жить.
⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
✦ ✦ ✦
Хата стояла на дне балки, у самого тёрна, и вросла в склон так, что с одной стороны у неё вместо стены была земля.
Внутри было темно и тепло. Одна комната и сени, окошко в две ладони, печь, стол, лавка, сундук. Под потолком — жерди, а на жердях пучки, десятками, вниз головой, и от них шёл сухой, щекотный, немного пыльный дух, в котором Хая с порога различила мяту, чабрец и ещё что-то горькое, чему названия не знала.
Пол был дощатый. Единственная роскошь в доме, и странная роскошь: сундук кривой, лавка топором рублена, а пол настелен как в городе, плотно, доска к доске.
Горпина сидела у печи, в углу, и на неё падал свет из окошка.
«Клади там. Воду принеси».
Воду носили из криницы, шагов двести вверх по балке. Хая сходила два раза, налила в котёл, нашла кресало и растопила. Потом сварила кулеш, потому что больше ничего не умела, и поставила перед старухой миску.
Горпина посмотрела на миску, потом на неё.
«Соли мало».
«Я досолю».
«Не надо. Я говорю не затем, чтоб ты досолила, а затем, чтоб ты знала, что мало».
Вечером она велела снять с себя чулки и растереть ноги.
Ноги были страшные: белые, отёкшие, с синими жилами, и от колена вниз холодные, как глина. Хая растирала их, пока не устали руки, и старуха всё это время сидела молча, задрав голову к потолку, и только один раз сказала:
«Крепче».
Потом, уже когда Хая мыла руки:
«Я тебе ремесло дам. А ты мне ноги. Так и живём».
✦ ✦ ✦
Ночью Хая проснулась оттого, что кто-то ходил.
Шаги были не шаги — просто половица скрипнула у стола, и через минуту другая, у сундука, и между ними прошло ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы пройти три шага. Она лежала, не двигаясь. Скрипнуло в третий раз, у самой печи, и следом стол коротко проехал по доскам — на палец, не больше, и стал.
«Спи», — сказала старуха из угла, не поворачиваясь.
Хая не спросила ничего.
Утром она стала прибираться и увидела, что стол сдвинут от стены на ладонь. Она подвинула его обратно. Через два дня он опять был сдвинут, и она опять подвинула, и на третий раз бросила.
К зиме она перестала это замечать, как перестают замечать капель или петухов.
А в марте, когда она вязала пучки, старуха сказала ни с того ни с сего:
«Их двое».
Хая не подняла головы.
«Я слышала».
«Слышала. — Горпина пожевала губами. — Слышать и знать — разное. Они при мне сорок лет».
«А живут они с чего?»
«С работы. Есть работа — они сыты и смирны. Нет работы — начнут пакостить по мелочи: то стол сдвинут, то ложку унесут, то в трубе завоет».
«И всё?»
«Не всё. Кормить надо. Люди носят птицу, живую, — с неё им печёнка, с кровью, пока тёплая. С базара не бери: базарное мёртвое, они мёртвого не тронут. И чарку поставь, горилки. Одну на двоих, больше не лей: меру назначаешь ты, не они».
Хая подумала.
«А как узнать, что взяли?»
«Узнаешь».
Старуха повернула голову.
«И вот что запомни, покуда молодая. Ты с ними не заговаривай. Они не к тебе пришли».
«А если заговорю?»
«А ничего. Не ответят».
✦ ✦ ✦
Первый год не было ничего, кроме травы.
Вставали в темноте. Хая уходила с мешком и корзиной, а старуха с вечера говорила, что нести и откуда, и говорила подробно, как говорят тем, кого проверяют.
«Полынь бери до цвета. Зацвела — не бери, там горечь уже другая, для другого дела».
«А для какого?»
«До этого не дошло. Бери до цвета».
Зверобой брали в самом цвету, в июне, и брали верхушками, а не стеблем. Чистотел проверяли на излом: если сок жёлтый и густой — годится, если жидкий и бледный — брось, рано. Чабрец рвали в полдень, на сухом бугре, где земля горячая, и в тот же день, потому что запах у него держится один день. Коренья копали осенью, когда лист уже лёг: девясил, цикорий, конский щавель. Кору снимали весной, до листа.
Была трава, которую брали тряпкой.
«Эту руками не тронь. Возьмёшь, потом глаза потрёшь, и до вечера будешь слепая. А то и до завтра».
«А зачем она?»
«Затем и она».
Сушили в сенях, в тени, пучками, вниз головой. На солнце — никогда: «на солнце цвет уйдёт, а с цветом уйдёт и сила, будет тебе сено».
Хая приносила, раскладывала, вязала, подвешивала, потом снимала, растирала в ступке, просеивала. Ступка была чугунная, тяжёлая, и первое время после неё у Хаи дрожали руки.
Меры тут были не аптечные. Щепоть, горсть, пригоршня, ложка, чарка, с ноготь, на кончик ножа. Хая, выросшая при золотниках и разновесках, в первый раз переспросила, сколько это — щепоть.
«Сколько пальцы возьмут».
«А если у меня пальцы другие?»
«Значит, и щепоть у тебя другая. Своей и держись».
Она и держалась. Через полгода щепоть у неё стала всегда одна и та же, и старуха, слушая от печи, как та работает, перестала переспрашивать.
«У тебя это откуда?»
«Отец показывал».
«Кто отец?»
«Аптекарь».
Горпина помолчала.
«Ну, значит, не с пустыми руками пришла».
✦ ✦ ✦
На второй год пошли зелья.
Тут выяснилось, что трава — это ещё не полдела, а четверть. Одно томили, другое настаивали на горилке, третье варили и снимали пену, четвёртое не варили вовсе, а заливали холодной водой и держали три дня в темноте. Отвар для одного, настой для другого, и путать нельзя, потому что вещь, сваренная не так, делается не слабее — она делается другой.
Слова Хая учила с голоса.
«Записывать не думай, — сказала Горпина. — Записанное потеряешь или прочтёт кто. А что в голове, то при тебе».
Она повторяла. Иногда с третьего раза, иногда с десятого, и старуха не сердилась и не хвалила, а просто говорила: ещё раз. К концу второго года Хая держала в памяти заговор на след, заговор на соль, заговор на питьё, отсушку и присушку, и знала, какой узел на что вяжут.
А про книгу выяснилось не сразу.
Книга лежала в сундуке, завёрнутая в холст, — толстая, разбухшая от сырости, писанная от руки, по-русски, чёрным и местами рыжим. Доставали её редко, и никогда просто так. И скоро Хая поняла почему: стоило развернуть холст, как в хате делалось тише и как будто теснее, и половица у сундука прогибалась сама, без всякого приказа.
Книгу ей в руки не давали ни разу.
✦ ✦ ✦
Ходили к ней всякие, а платили лучше всех купцы.
Приезжали к устью балки, оставляли бричку с кучером наверху и спускались пешком. Кто помоложе — быстро, кто постарше — боком, придерживаясь за ветки. Шапку снимали все, даже в дождь.
В апреле восемьдесят четвёртого пришёл хлеботорговец Аким Саввич — тучный, рыжеватый, в чесучовом пиджаке, с одышкой от спуска. В сенях он остановился и обмахнулся картузом, и Хая видела, как он собирается с духом, прежде чем шагнуть за порог.
«Здравствуйте, бабушка».
«Здравствуй. Садись».
Он сел на край лавки, поставив ноги вместе, как в приёмной. Достал из-за пазухи узелок и положил на стол.
«Тут от жены. Пироги, и сало кусок, хорошее».
«Забери».
Он захлопал глазами.
«Забери, — повторила Горпина. — Хлеба я не беру. Хлеб — знахаркам носи. Мне неси деньгами. И серебром».
Аким Саввич покраснел, спрятал узелок обратно и полез было за пазуху опять, но старуха его остановила.
«Птицу привёз?»
«Привёз. В бричке, наверху. Живая».
«Отдай девке».
Он закивал, обрадовавшись, что хоть тут не оплошал, и стал говорить дело.
Дело было такое. Аким Саввич скупал по уезду зерно, свозил его в город и сдавал торговому дому, а тот грузил хлеб на пароходы. Второй год он ходит у этого дома в подрядчиках, и второй год его перебивает Чепурной: берёт дешевле, берёт нахрапом, а в прошлом месяце увёл двух ссыпщиков. Аким Саввич не желает Чепурному ни смерти, ни болезни, он желает только, чтобы у Чепурного не заладилось с этим домом.
«Принёс?»
Он вынул тряпицу, завязанную узлом, и положил рядом с деньгами.
«След его. В четверг он с брички сошёл на Прохоровской, в самую грязь, и постоял, пока с ним говорили. Я дождался, пока отойдёт, и снял».
«Чем снимал?»
«Ножом. Целиком подрезал, как вы велели, чтоб не рассыпался. Нёс на дощечке».
«Сам?»
«Сам. Кому ж я такое поручу».
«Ну и хорошо, что сам».
Она взяла тряпицу и при нём не развязала. Подержала на ладони, будто взвешивая, и положила возле себя на лавку.
«Через две недели приедешь».
«А сколько положить?»
«Двадцать пять».
Он встал, поклонился, попятился к двери и уже в сенях остановился и спросил, не отзовётся ли это как-нибудь на нём самом.
«На тебе — нет», — сказала Горпина.
Деньги он оставил на столе: в руку тут не подавали. Хая пересчитала при нём, как её научили, и назвала вслух: тридцать рублей.
Старуха не поправила.
Работали ночью.
Горпина велела зажечь каганец и держать его так, чтобы свет падал на стол. Развязала тряпицу, выложила след на дощечке перед собой. Потом сказала подать из сундука книгу, развернула холст и открыла её на коленях.
Половица у сундука прогнулась и скрипнула, а за нею вторая, у печи.
Старуха положила ладонь на след и заговорила. По книге она не смотрела ни разу — за сорок лет всё, что там было писано, давно перешло ей в голову, а книга лежала раскрытая для другого.
«Встану не благословясь, пойду не перекрестясь, выйду не в двери, не в ворота, а собачьей дырой, дымным ходом. Пойду не в чистое поле, а в глухую балку, где вода не течёт, где трава не растёт, где след не ложится.
Найду там четыре дороги Ивановы: первую торговую, вторую хлебную, третью денежную, четвёртую людскую. Возьму его след, каким он ступал, — заложу камнем, засыплю землёй, заплету тёрном.
Как этому следу назад в ногу не встать, так Ивану ни ходу, ни езды, ни торгу, ни сговору. Кто к нему шёл — мимо пройдёт, кто ему нёс — другому отдаст, кто с ним рядился — отступится.
Слово моё крепко и лепко. Замок словам моим, ключ делам моим: ключ в воду, замок в землю. Кто ту воду выпьет да ту землю съест, тот моё слово перебьёт».
Хая стояла с каганцом и смотрела.
Заговор был тот самый, на след, который она сама повторяла с голоса не один десяток раз, — только теперь в него было вставлено имя, и говорился он не в пустой хате, а над дощечкой.
Ни разу за весь заговор не прозвучало ни одного «раба Божьего». И «аминь» в конце не было — старуха кончила иначе и на последнем слове закрыла книгу и накрыла её ладонью.
Стало тихо, и тишина стояла долго. А потом в сенях, в двух шагах от порога, шевельнулся и осел веник, поставленный к стене.
«Птицу режь», — сказала старуха.
Хая зарезала курицу в сенях, над лоханью, и сделала, как было велено: вынула печёнку, положила в миску, не обмывая, вместе с тем, что с неё стекло, и поставила миску на пол у сундука. Рядом налила чарку горилки. Одну.
Утром чарка стояла пустая и сухая, будто её вытерли. А печёнка лежала на месте — серая, ссохшаяся и лёгкая, как щепка, и крови на миске не было ни капли.
Через две недели Аким Саввич приехал опять, и на этот раз спускался быстро.
✦ ✦ ✦
Деньги в доме не держали.
Раз в две недели, а бывало и чаще, Хая зашивала их в подкладку и шла в город — сначала по балке, потом выгоном, потом Пересыпью и дальше, к купцу Спиридону Ильичу, у которого была лабазная контора и который лет двадцать держал бабкины деньги у себя.
Спиридон Ильич был человек тучный, вежливый и потливый. Первый раз он принял Хаю у двери, не пуская дальше, и долго переспрашивал, точно ли она от Горпины, и просил передать поклон.
«Как бабушка? Здорова ли?»
«Здорова».
«Ноги-то?»
«Ноги плохие».
Он вздохнул с таким выражением, будто ему сообщили о родственнице. Потом пересчитал деньги — дважды, при ней, — записал в книжку, повернул книжку к Хае и показал пальцем:
«Извольте посмотреть. Вот число, вот сумма. Всё до копейки».
Цифры Хая читала лучше, чем буквы. Она посмотрела и кивнула.
Так было в первый раз и во второй. К третьему он уже приглашал в контору и сажал. К десятому — переставал считать при ней дважды. А весной восемьдесят четвёртого случилось то, ради чего всё это и заводилось: Хая пришла не приносить, а брать.
«Бабушка велела взять сто».
Спиридон Ильич поглядел на неё, поморгал, вынул платок и вытер шею. Потом ушёл за перегородку, вернулся, отсчитал, дал пересчитать и записал в книжку. Перо у него цеплялось за бумагу.
Он не спросил ни зачем, ни почему бабка не прислала сказать, — и с того дня не спрашивал больше никогда.
✦ ✦ ✦
В июне восемьдесят четвёртого Хая поехала к своим.
Она поехала не пешком. Она наняла подводу до Пересыпи и сошла у поворота, чтобы дальше пройти самой, и на ней было платье, купленное в городе на Александровском: тёмно-синее, шерстяное, с двумя рядами пуговиц. И ботинки. И платок не бумажный.
Мать стояла у корыта.
Она подняла голову, увидела дочь, вытерла руки о фартук — и не подошла. Так и стояла, глядя, и Хая стояла в трёх шагах, и обе молчали дольше, чем следовало.
«Ты ела?» — спросила наконец Бейла.
«Ела».
«Садись, я налью».
За столом Двойра трогала рукав.
Она щупала ткань двумя пальцами, как щупают на рынке, и считала вслух — она всегда считала вслух:
«Это рубля два аршин. Или два с полтиной. А тут аршина четыре, не меньше. И пуговицы. И ботинки».
«Двойра», — сказала мать.
«А что я. Я же не говорю ничего. Я говорю: красиво».
У Двойры был жених — Прокоп, слесарь из портовых мастерских. Приходил по воскресеньям, приносил конфеты и чинил всё, что в доме сломалось, а сломано было всё. Двойра рассказывала про него долго и хорошо, и в середине рассказа заплакала, а потом засмеялась, а потом сказала:
«Ты приезжай. Ты хоть раз приезжай просто так, а не по делу».
«Я и приехала просто так».
«Ты приехала показаться».
Это она сказала без злости, и оттого хуже.
Хая положила на стол деньги — не считая, горстью, как кладут те, у кого их много. Бейла посмотрела на деньги, потом на дочь, и убрала их в жестянку, и ничего не сказала, потому что в доме было две женщины и одна девка на выданье.
Уходила Хая перед вечером.
Она шла к повороту, где ждала подвода, и на середине пути остановилась и втянула воздух.
Пахло щёлоком. Тем самым, которым была пропитана хата, и бельё на верёвках, и её собственные волосы, — и которого она за целый год на Пересыпи не слышала ни разу.
Теперь слышала. И горло сжалось так, что пришлось откашляться.
Она села в подводу и всю дорогу до балки не сказала возчику ни слова.
✦ ✦ ✦
Прошёл ещё год.
К весне восемьдесят пятого Хая делала руками всё, что делалось в этом доме: собирала, сушила, варила, принимала на пороге, называла цену, считала деньги и носила их в город. Горпина сидела. Иногда она поднималась и доходила до печи, и это было всё.
Всё, кроме работы.
Работу за три года старуха не отдала ни разу — ни одного дела, ни самого мелкого. Место Хаи было держать каганец, подать, вынести, зарезать птицу и молчать. Она знала наизусть все слова, которые при ней говорились, и не сказала вслух ни одного.
В марте Хая поставила перед ней миску и не отошла.
«Бабушка».
«Ну».
«Я не хочу траву».
Старуха жевала медленно, потому что зубов было мало.
«А чего хочешь?»
«Хочу как вы».
Горпина отставила миску.
«Ты понимаешь, что говоришь?»
«Понимаю».
«Ничего ты не понимаешь. Ты видела, как я хожу?»
«Видела».
«И всё равно хочешь».
«Всё равно хочу».
Старуха посмотрела на неё долго — тем своим взглядом сбоку, одним глазом, как смотрят птицы. Потом сказала:
«Поди погуляй».
Хая вышла и села на порог, как сидела при купцах. Уже темнело, и в балке темнеет раньше, чем наверху, и тёрн стоял чёрной стеной.
Старуха заговорила.
«Ну. Слышали?»
Тишина.
«Три года при мне. Ноги мне трёт, воду носит, заговоры с голоса взяла».
Тишина. Скрипнула половица — не там, где стол, а у самого сундука, и скрипнула так, будто кто-то отошёл.
«А мне какое дело, кто она. Я вас не про то спрашиваю».
Долгая тишина.
«Ну?»
И ещё тишина, и в этой тишине Хая услышала, как старуха тяжело перевела дух.
«Ну, значит, нет».
Она позвала не сразу — сначала посидела молча, и Хая ждала на пороге, и в балке уже стемнело совсем.
«Заходи».
Хая вошла. Огня не зажигали, и лица не было видно, только голос из угла.
«Не пойдут они к тебе, — сказала Горпина. — Говорят, иудейка».
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
