Пристань
В первой части Ксения написала мне, что за каждым хорошим в её жизни немедленно идёт плохое, и семь лет её от этого чистили, и каждый раз возвращалось сильнее. Диагностика показала чёрную карму: невыполненный долг перед Тёмными Силами и три беса, из которых два злых, а третий почему-то нет. Просмотр по Хроникам Акаши вывел в конец девятнадцатого века, в местечко Вербовку Одесского уезда, где у аптекаря Гирша было две дочери и где в конце апреля восемьдесят первого года пришли громить. Отца закололи вилами во дворе. Мать с девочками пересидела ночь в аптечном погребе. Наутро они вышли на дорогу в Одессу — сорок вёрст, сутки пути, — потому что идти было больше некуда.
⏮️ Начало повести читать здесь:
✦ ✦ ✦
Дорога была вымощена пылью в четверть аршина глубиной, и пыль эта, тонкая, как мука, поднималась от каждого шага и висела до вечера, потому что ветра в тот день не было вовсе. К полудню они стали белыми — платки, лица, ресницы, — и Двойра сказала, что они похожи на мельников, и никто не засмеялся, и она больше не говорила до самого привала.
Шли не они одни. По дороге на Одессу в ту весну двигалось много народу, и половина двигалась с узлами. Обгоняли подводы. Один раз навстречу проехала бричка, и в ней сидел господин в чесучовом пиджаке и читал газету, и это было так странно — человек, который в такой день едет и читает, — что Хая обернулась ему вслед и смотрела, пока бричка не скрылась.
Ночевали в поле, у скирды, потому что на постоялый двор денег было жалко. Бейла легла с краю, между дочерьми и дорогой.
Одессу они почувствовали раньше, чем увидели.
Сначала переменился запах: к пыли и полыни примешалось что-то тяжёлое, солёное, тухловатое — и в этом запахе была рыба, и водоросли, и уголь, и ещё что-то, чему в местечке названия не было. Потом стало слышно. Город гудел ровно, без перерывов, как гудит улей, если приложить к нему ухо, и в этом гуле нельзя было разобрать ни одного отдельного звука. А потом дорога поднялась, и они увидели.
Внизу лежала вода.
Двойра остановилась и сказала: ой. Больше она ничего не сказала, потому что сказать было нечего: воды было столько, что она не помещалась в голове. По воде стояли пароходы — чёрные, с трубами, — и от них к берегу шли мостки, и по мосткам двигались люди, мелкие, как мухи на подоконнике, и всё это шевелилось, дымило, кричало и жило само по себе, не имея никакого отношения к тем троим, что стояли наверху с узлами.
«Идёмте», — сказала Бейла.
✦ ✦ ✦
Пересыпь лежала за портом, на низком месте между морем и лиманами, и была она не городом и не деревней, а тем, что получается, когда деревня подходит к городу слишком близко, а город делает вид, что её не замечает. Хатки те же глинобитные, что в Вербовке, только теснее и без палисадников: земля тут была солёная, и сажать в неё не имело смысла. Улицы шли как попало, весной их заливало, и тогда ходили по доскам.
Бейла остановилась у первой же кучки женщин и сказала, что ищет свою сестру, которая живёт тут давно и стирает бельё.
«Как звать?»
«Хана».
Женщины переглянулись. Нет такой. Прачек полно, а Ханы нет.
«Ушла лет двадцать назад. Молодая была. С татарином».
И тогда старуха с корзиной, стоявшая с краю, сказала:
«А, так это Ханифа».
Бейла ничего не ответила. Она стояла и смотрела на старуху, и Хая, стоявшая рядом, увидела, как у матери сделалось лицо: не удивлённое, а такое, будто ей сообщили давно известную вещь, которую она двадцать два года старалась не знать.
«Вон та хата, с синей дверью, — сказала старуха. — Только вы её сейчас не застанете. Она у гавани, бельё берёт».
✦ ✦ ✦
Ждали до вечера, сидя на узлах у синей двери.
Она пришла в шестом часу — сухая, жилистая, с обветренным лицом и с корзиной на бедре, и голова у неё была покрыта наглухо, по-мусульмански, и покрыта так привычно, что видно было: женщина эта делает так каждое утро уже полжизни и давно об этом не думает.
Она увидела их и остановилась шагах в десяти.
Стояла долго. Смотрела на Бейлу, на девочек, на узлы. Хая следила за её лицом и не могла понять, что там происходит, потому что там ничего не происходило: лицо было спокойное.
Потом Хана поставила корзину и сказала:
«Ну. Пришли».
«Хана».
Она подошла и стала разглядывать сестру вблизи — не обнимая, руки при себе. «Ты стала как наша мать. Точно как наша мать, только злее. Это девочки?»
«Это Хая. Это Двойра».
«Худые. — Она перевела взгляд на узлы, и тут её лицо наконец шевельнулось. — Что, всё?»
«Всё».
«Гирш?»
«Гирша убили».
Хана постояла ещё немного, потом нагнулась, подняла корзину и отперла синюю дверь.
«Заходите. Кровать одна, остальные на полу. Потом расскажешь. Сначала пусть поедят».
✦ ✦ ✦
Так они и остались.
Хата состояла из двух половин: в одной жила Хана, в другой — корыта. Корыт было четыре, и стояли они на козлах, и рядом стоял котёл, и над всем этим круглый год висел пар, и в паре — запах щёлока, который въедается в стены, в волосы, в кожу и потом уже не выветривается ничем.
Бейла на другое же утро встала к корыту и больше от него не отходила.
На третий день она пошла с ведром к водовозу и простояла в очереди час.
«Новая, — сказала женщина впереди, гречанка, не оборачиваясь и не спрашивая. — Ханифина сестра, я слышала. Стирать будешь?»
«Буду».
«Тогда офицерское не бери. Офицерское сохнет два дня, а пароход стоит три, и не успеешь — тебе же и не заплатят».
Сзади сказали, что гречанка врёт и что офицерское самое выгодное и есть. Гречанка обернулась и подробно объяснила, кто тут врёт и с какого года. Очередь оживилась и приняла стороны. Спорили на трёх языках сразу и понимали друг друга прекрасно, потому что предмет был один.
За весь этот час никто не спросил у Бейлы, какой она веры. Спросили, сколько она берёт за пуд.
Работа была такая. Пароход, придя в порт, стоял два-три дня, и всё это время команда сходила на берег через ворота гавани. В самый порт посторонних не пускали: там были таможня, карантин и стража, и всякий, кому туда не полагалось, туда и не совался. Поэтому бельё брали не у трапа, а у ворот и с воды.
У ворот стоял базар без прилавков: извозчики, менялы, торговки бубликами, водоносы, мальчишки, готовые за копейку донести что угодно куда угодно. Тут же караулили и прачкины дочери.
А на суда, стоявшие на рейде и к причалу не подходившие, ходил Спиро — грек с лодкой, перевозивший за две копейки кого угодно и что угодно. У него с Ханой был уговор: он забирает узлы с бортов, она стирает, и с каждого узла ему копейка сверх. Спиро был человек честный ровно настолько, насколько это было ему выгодно, а выгодно ему было всегда, потому что прачек на Пересыпи много, а лодка у него одна.
Бельё несли на Пересыпь, кипятили, тёрли, полоскали, сушили на верёвках, натянутых между хатами, и несли обратно. Успеть надо было в те же два-три дня, и потому стирали ночами, и потому руки у прачек к сорока годам выглядели так, как у других выглядят в семьдесят.
У ворот кричали:
«Кому постирать. Кому постирать хорошо и дёшево».
Двойра кричала охотнее и звонче, и её знали, и с ней заговаривали, и она успевала за одно утро узнать, у кого на «Меркурии» родился сын, а у кого умерла мать в Херсоне. Пахло тут углём, дёгтем, рыбой и апельсинами — апельсины приходили из Смирны и лежали в ящиках горами, и один раз матрос кинул Двойре один, и она несла его домой в двух руках, как икону.
Хая кричала ровно столько, сколько было нужно. Остальное время она смотрела, как Спиро торгуется с боцманом, и считала.
Считала она мгновенно. Матрос протягивал горсть меди, и она называла сумму раньше, чем он успевал ссыпать её ей в ладонь, и матросы это заметили и стали нарочно проверять, и один боцман с «Дуная» держал на ней пари и проиграл, и с тех пор кричал ей через весь базар: считай, аптекарша.
Слово это было не обидное, и боцман ничего дурного в него не вкладывал. Просто аптекарь у неё был один, и он остался в Вербовке, во дворе у колодца.
✦ ✦ ✦
Вечерами Бейла разгибалась от корыта и стояла с минуту, упершись кулаками в поясницу, и лицо у неё в эту минуту делалось пустое.
Однажды Двойра, глядя на неё, спросила, долго ли им так жить.
«Стирай, не думай, — сказала Бейла. — Думать будешь ночью. Ночь длинная».
Она вообще стала говорить мало. Той женщины, которая заваливала мужа новостями через весь стол, не осталось совсем, и Хая иногда пробовала вспомнить, как это было, и вспоминалось плохо, потому что вспоминалась не речь, а голос, а голос был теперь другой.
Зато говорила Хана.
Она говорила быстро, портовой скороговоркой, и смеялась первая и громче всех — над собой, над соседями, над мокрым бельём, которое не сохло третий день, над тем, что у неё в хате одна кровать и та чужая. Смеялась она всегда чуть раньше, чем нужно, будто занимала место, пока его не занял кто-то другой.
Про мужа она рассказала потому, что спросила Двойра. Двойра спрашивала всё.
«Тётя, а почему вас тут зовут Ханифа?»
«Потому что меня так зовут».
«А раньше?»
«А раньше звали иначе. — Хана выкручивала простыню, и жгут в её руках был толщиной в руку. — Слушай сюда, и потом больше не спрашивай. Был Ахмет. Он был из Казани, здоровый, весёлый, работал где придётся. Я его увидела на ярмарке, когда мне было восемнадцать, и через две недели ушла».
«Просто ушла?»
«Просто. — Она бросила простыню в бадью. — Только просто не бывает. Чтобы за него выйти, надо было пойти к мулле. А чтобы к мулле, надо было сделаться его веры. Иначе никакого замужества нет и быть не может, потому что записывают всех по вере, а моей и его вместе нигде не записывают».
«И вы сделались?»
«И я сделалась».
Двойра открыла рот и не нашла, что сказать.
«И вас за это прокляли?»
«Оплакали, — сказала Хана. — Сели и оплакали, как по покойнице. Семь дней. Мне рассказывали».
Она вытерла руки, и на этом рассказ, судя по её лицу, кончился, но Хая, стоявшая у котла, спросила:
«А обратно можно?»
Хана повернулась к ней. Посмотрела внимательно, будто впервые заметила, что в хате есть ещё одна девочка.
«Куда обратно».
«Ну, назад. Раз сделалась туда, можно сделаться обратно».
«Обратно некуда, — сказала Хана. — Там уже сидели семь дней. Второй раз садиться не будут».
Про Ахмета она добавила потом, через несколько дней, сама, ни с того ни с сего, вешая бельё:
«Его забрали в шестьдесят восьмом. Детей у нас не было, просить за него было некому, а общество отдаёт первым того, за кем никто не заплачет. Он умер в турецкую, за Дунаем, в госпитале, от тифа. Там их тифом побило больше, чем турками. Он был хороший. Его забрали. Дальше рассказывать нечего».
Казённые копейки за него ей выправили, и они приходили — не каждый год, с опозданиями, и Хана всякий раз, получая, говорила одно и то же: вот и обувка. Обувки на них не выходило.
✦ ✦ ✦
Держала Хана двух коз, и пасти их ходили на выгон — за Пересыпь, в сторону Куяльницкого лимана, где кончались хаты и начиналась степь: полынь, ковыль, суслики, соль, выступавшая на земле белыми разводами. Оттуда, с бугра, было видно лиман — розовый, мёртвый, и над ним стояло дрожащее марево, и в мареве плавали телеги солеваров.
А по краю выгона шла балка.
Балка была глубокая, старая, и по дну её росли тёрн, верба и низкий корявый дубняк, и всё это переплеталось так густо, что снизу не было видно неба. Настоящего леса под Одессой нет и не было, но местные балку иначе как лесом не называли, и когда говорили «пошёл в лес», понимали именно это.
В балке жила старуха.
Про неё девочкам сказали в первую же неделю, и сказали не как страшную сказку, а как предупреждают про топкое место: в балке живёт Горпина, к ней ходят, ты туда не суйся. Хая спросила, кто ходит. Ей ответили: разные. Хая спросила, зачем. Ей ответили: за разным. И на этом разговор кончился, потому что женщина, с которой она говорила, посмотрела по сторонам и вспомнила, что у неё выкипает.
Один раз, в мае восемьдесят второго, Хая видела у устья балки бричку.
Бричка была хорошая, на рессорах, с лакированным крылом, и кучер сидел на козлах и ждал, а по тропе вниз шёл человек в сюртуке — шёл осторожно, боком, чтобы не запачкаться, и держал шляпу в руке. Он не надел её, даже когда солнце ударило в лысину. Так ходят не в гости.
✦ ✦ ✦
В июне Горпина вышла к ним сама.
Она поднялась из балки по тропе — медленно, с палкой, останавливаясь через каждые несколько шагов, и, пока она поднималась, Хая успела её рассмотреть. Старуха была невысокая и до того сгорбленная, что шея у неё ушла в плечи, и голову приходилось задирать, чтобы посмотреть в лицо. Лицо было тёмное, в глубоких складках, обыкновенное лицо старой женщины с юга. Ничего в ней не было страшного. Страшно было слушать, как она дышит наверху — долго, с присвистом, навалившись на палку обеими руками, — и всё-таки она поднялась сюда сама.
Она дошла до них, отдышалась и протянула Хае веточку.
«Найди мне такую же».
Хая взяла. Веточка была невзрачная, сероватая, с мелкими зубчатыми листьями и с чем-то вроде колоска на конце.
«Сколько надо?»
«Сколько найдёшь. — Старуха помолчала. — Только найди такую же. Не такую, а такую же. Это разное».
Она повернулась и пошла обратно вниз, и на это у неё ушло вдвое больше времени, чем на подъём.
Хая искала до вечера.
Первые две горсти она выбросила сама, потому что, приложив их к образцу, увидела: похоже, а не то. У одного лист был чуть шире. У другого стебель круглый, а у образца ребристый. Она поняла на третьей горсти, что искать надо не глазами: глаза врут, глаза говорят «похоже». Надо было брать в руки и щупать, и тогда всё становилось ясно за секунду, потому что руки не умеют врать так, как умеют глаза.
К закату у неё была охапка.
Двойра всё это время сидела под кустом с козами и говорила, что Хая дура и что за это никто не заплатит.
Заплатили.
Горпина перебрала охапку прямо на земле, откладывая по стебельку, и половину отложила в сторону.
«Это выброси».
«Оно такое же».
«Оно похожее».
Хая присела на корточки, взяла отброшенный стебель, взяла свой и стала сравнивать, и старуха ей не мешала. Через минуту Хая сказала:
«У этого корень другой».
Горпина посмотрела на неё сбоку, одним глазом, как смотрят птицы.
«Держи», — сказала она и вытащила из-под платка пятак.
«За что?»
«За работу платят. Кто говорит, что за спасибо, тот тебя обворовывает».
✦ ✦ ✦
Потом была вторая трава, в июле.
Её Хая искала два дня, а к третьему разу управлялась уже за полдня, потому что стала понимать, где что растёт: одно берут по-над лиманом, где солоно, другое в самой балке, в тени, третье на меже, и брать надо до цвета, а не после, иначе, сказала старуха, это уже не оно, а сено.
Двойра во второй раз пошла с ней и вернулась через час.
«Не пойду больше».
«Почему?»
«Мне от неё нехорошо».
«Как нехорошо?»
Двойра подумала, потому что объяснить было трудно.
«Руки немеют, — сказала она наконец. — И душно. Она ещё не подошла, а мне уже душно. Ты как хочешь, а я не пойду».
И больше не ходила ни разу, и Хая её не уговаривала.
Дома Двойра сказала:
«Она ведьма».
«Я знаю».
«Ты знаешь и ходишь?»
Хая не ответила.
✦ ✦ ✦
В августе, когда Хая принесла третью траву, Горпина сидела на пне у начала тропы и отдыхала после подъёма.
Следом снизу поднялась женщина — молодая, в хорошем платке. Она прошла мимо, не поднимая головы, и быстро пошла в сторону города. Горпина посмотрела ей вслед и ничего не сказала. Потом вытащила из-под платка узелок и протянула Хае.
«Посчитай».
Хая развязала и посчитала. Медь, серебро и один полтинник.
«Два рубля десять».
«Ещё раз».
«Два рубля десять. Тут двугривенный стёртый, его могут не взять».
Старуха покивала.
«Я просила рубль».
Хая перевела глаза с узелка на неё и обратно.
«Она ошиблась?»
«Мне не ошибаются».
Горпина забрала узелок и спрятала его под платок.
«Считать теперь будешь ты. Я мелкое уже плохо вижу».
Она посидела ещё немного, глядя на выгон, где стояли козы, потом взяла палку и пошла вниз.
✦ ✦ ✦
В сентябре Хая принесла четвёртую траву, и Горпина не стала её перебирать. Она положила охапку рядом с собой на землю и спросила:
«Ты чья?»
«Прачкины. С Пересыпи».
«Еврейка?»
«Да».
«Некрещёная?»
«У нас не крестят».
Старуха кивнула. Это она и хотела услышать.
«Пойдёшь ко мне жить».
Это был не вопрос, и Хая ответила не сразу.
«Кем?»
«В ученицы. Ноги у меня кончились, а руки ещё нет. Мне нужна такая, чтобы бегала. И чтобы глаза были как у тебя».
«А какие у меня глаза?»
«Светлые. Без цвета, — сказала Горпина. — По таким не видать, что человек думает. Мне такая и нужна. Кормить буду, одевать буду. И научу».
«Чему?»
«Тому, что знаю».
Хая посмотрела вниз, в балку, где между тёрном и дубняком не было видно неба.
«А что мне за это будет?»
Старуха засмеялась — коротко, сухо, звук был как будто отломили ветку.
«Ремесло тебе за это будет. Больше ничего не будет. Ремесла хватит на всё».
✦ ✦ ✦
Ночью Хая не спала.
Она лежала на полу, на своей половине, и слушала, как за стеной, в мокрой половине, капает с верёвок.
Перед глазами стояла мать: разгибается от корыта, упирается кулаками в поясницу, и лицо делается пустое — не усталое и не горькое, а пустое, как комната, из которой вынесли мебель. Руки красные, с белой каймой под ногтями. У Ханы такие же. У гречанки из очереди такие же.
Потом вспомнился человек в сюртуке. Приехал на рессорах, а вниз шёл пешком и шляпу держал в руке, как держат перед начальством.
Хая перевернулась на другой бок.
Старухе под восемьдесят, и детей у неё нет — иначе зачем бы ей понадобилась чужая девчонка с выгона. Значит, когда она умрёт, всё останется тому, кто окажется рядом.
Это было последнее, о чём Хая подумала, и после этого она уснула сразу, как засыпают люди, закончившие работу.
✦ ✦ ✦
Утром она сказала.
Бейла в это время выжимала, и не разогнулась, и не обернулась.
«К старухе, что в балке».
«Она мне платит».
«Она тебе платит пятаками».
«Пока пятаками».
Бейла бросила выжатое в бадью и наконец обернулась, и Хая увидела, что мать не сердится. Мать смотрела на неё так, как смотрят на человека, который стоит уже за порогом, и разговаривать с ним поздно, потому что он в шапке.
«Ты подумала?»
«Я подумала».
«Ну», — сказала Бейла и вернулась к корыту.
Хана в это время была в хате и всё слышала. Она вышла, вытирая руки о фартук, посмотрела на Хаю, потом в сторону выгона, потом опять на Хаю. Открыла рот. Закрыла.
«Что?» — спросила Хая.
«Ничего, — сказала Хана. — Иди, раз идёшь».
Собирать было нечего. Хая связала в платок вторую рубаху, гребень и жестянку, в которой к тому времени лежало три рубля восемьдесят копеек, заработанных у ворот и на траве, — все свои деньги она держала отдельно от общих, и никто в доме об этом не спрашивал, потому что не знал.
Двойра пошла её провожать и дошла до края выгона, где начинала опускаться тропа.
Дальше она не пошла.
«Не ходи», — сказала она.
«Я иду».
«Я не про сегодня. Я вообще — не ходи».
Хая переложила узелок в другую руку и стала спускаться. Тропа была крутая, и приходилось идти боком, и на середине спуска она поймала себя на том, что держится за ветки — обеими руками, как держатся, чтобы не съехать.
Внизу, в балке, было холоднее, чем наверху, и пахло сырой листвой, и неба видно не было.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
