Перекрёсток
В третьей части Хая три года прожила у Горпины в балке за Пересыпью: собирала траву, варила зелья, кормила печёнкой с кровью тех двоих, что жили в хате и никогда не отвечали, принимала на пороге купцов и носила выручку в город. Работу старуха не отдала ей ни разу. Весной восемьдесят пятого Хая сказала, что не хочет больше траву, а хочет как она, — и Горпина в тот же вечер спросила своих. Ответ был: не пойдут они к тебе, говорят, иудейка.
⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
✦ ✦ ✦
Три дня после этого старуха молчала.
Она не сердилась, не выговаривала, ела и спала как обычно, а на четвёртый велела принести бумагу. Бумаги в доме не было. Хая сходила в город и купила лист, и чернил на грош, и вернулась к вечеру, и Горпина села к столу.
Писала она долго и трудно.
Хая видела это в первый раз и запомнила: как та берёт перо в кулак, будто нож, как заносит над листом и держит, примериваясь, как выводит букву и после каждой останавливается передохнуть. Строчки уходили вниз. К концу листа рука её тряслась так, что последние слова расползлись, и старуха посидела над ними, потом сложила лист вчетверо и подала.
«Понесёшь в Ольшанку. Знаешь, где Ольшанка?»
«Не знаю».
«По шляху на север, потом свернёшь у Крутого яра, и там ещё вёрст десять. Выйдешь до света — к обеду дойдёшь. Спросишь реб Зейлика, скажешь — от Горпины».
«А кто он?»
«Ты письмо неси, а не спрашивай».
Хая взяла лист. Он был сложен вчетверо и не запечатан, и Хая, сунув его за пазуху, подумала, что запечатывать и незачем: по-русски она разбирает через силу, а больше в дороге читать некому.
«Бабушка».
«Ну».
«А если он спросит, кто я?»
«Скажешь правду. Он для того и нужен».
✦ ✦ ✦
Вышла она затемно и к полудню дошла.
Ольшанка стояла в ложбине, вдоль ручья, и Хая, поднявшись на бугор и увидев её сверху, остановилась и стояла дольше, чем нужно.
Внизу лежало местечко. Белые мазанки, крытые камышом; палисадники; кривая улица, которая честно старалась быть прямой и не сумела; куры. У дальнего края — приземистое строение с высокими окнами, а перед ним утоптанная площадка, где под акацией сидели старики.
И запах поднимался снизу тот самый: пыль, кизяк, лук, куриный помёт и что-то печёное.
Она спустилась и пошла по улице, и на неё оглядывались. Женщина у колодца сказала соседке что-то на идише — вполголоса, не для неё, — и Хая поняла каждое слово: сказано было, что вот идёт чужая, из русских, и хорошо бы знать зачем.
Она четыре года не слышала идиша с улицы. Дома у Ханы говорили по-русски, потому что так было заведено при Ахмете, а на Пересыпи говорили как придётся.
Хая остановилась и ответила — на идише, ровно, без выражения, — что она не из русских, что ей нужен реб Зейлик и что она была бы благодарна, если бы ей показали дом.
Женщина у колодца выпрямилась и долго на неё смотрела.
Потом показала.
✦ ✦ ✦
Дом стоял с краю, третий от конца, и ничем не отличался от прочих, разве что был чище.
На косяке была мезуза. Хая посмотрела на неё и не тронула, и вошла.
Внутри было пусто и опрятно: стол, два стула, полка с книгами, кровать за занавеской. Пахло бумагой и мылом. Человек, сидевший за столом, поднял голову, и Хая увидела, что ему лет пятьдесят с небольшим, что он худ, сед в бороде, одет бедно и опрятно и похож на меламеда, который двадцать лет учит чужих детей и никогда не повышал голоса.
«От Горпины», — сказала она и подала лист.
Он взял, развернул, прочёл. Читал долго. Потом положил лист на стол, придавил ладонью и посмотрел на неё.
«Сколько тебе лет?»
«Восемнадцать».
«Отец есть?»
«Нет».
«Умер?»
«Убили».
Он помолчал.
«Где».
«В Вербовке. В восемьдесят первом, весной».
Реб Зейлик кивнул, как кивают на известное, и задал следующий вопрос, и Хая, отвечая, поняла, что он спрашивает не про то, про что говорит. Он спросил, как звали отца. Потом — чем занимался. Потом — знает ли она сама, что написано в записке.
«Не знаю. Я не читала».
«Отчего?»
«Не моё».
Он посмотрел на неё внимательнее.
«Ты понимаешь, зачем тебя послали?»
«Понимаю».
«Скажи».
«За бесом», — сказала Хая.
Реб Зейлик сложил лист вчетверо, ровно по прежним сгибам, и положил его в ящик.
«Через месяц придёшь. Раньше не приходи, раньше нечего».
✦ ✦ ✦
Она пришла в августе, в такой же зной, и он усадил её и налил воды, и это было единственное, чем он её угостил.
«Будет тебе бес», — сказал он.
Хая ждала.
«Ты ничего не спрашиваешь».
«Вы скажете, что нужно».
«Скажу. — Он положил руки на стол, ладонями вниз. — В сентябре приду сам. Приду один раз, и всё, что нужно, сделаем в одну ночь. Готовить ничего не надо. Курицу не режь, свечей не покупай, ничего не покупай».
«А что надо?»
«Прийти самой. Больше ничего».
Он проводил её до двери и там задал последний вопрос — тот самый, который уже задавал в первый раз, только другими словами.
«Ты понимаешь, что берёшь на себя не одну себя?»
«Понимаю».
«Через месяц скажешь мне это ещё раз».
✦ ✦ ✦
Он пришёл в сентябре, под вечер, пешком, с котомкой, и был так же чист и неприметен, как в своей Ольшанке.
Спустился он в балку без всякого труда — не боком и не придерживаясь, а обыкновенно, как ходят по хорошо знакомой тропе. Шапку в сенях не снял.
С Горпиной они говорили вполголоса, у печи, часа полтора, и Хая всё это время просидела на пороге. Слов было не разобрать. Один раз старуха повысила голос — коротко, на одну фразу, — и он ответил длинно и ровно, и старуха больше не повышала.
Потом её позвали.
«Ночью пойдёшь с ним, — сказала Горпина. — Я не пойду. Мне туда не дойти, да и незачем: это не моё дело, это твоё».
«А ваши?»
«Мои останутся дома. Им там нечего делать».
Она помолчала.
«И вот что. Я тебя не уговариваю и отговаривать не стану. Захочешь повернуть — поворачивай хоть на полдороге, хоть на самом месте. Он тебе то же скажет».
«А вы бы повернули?»
«Я не поворачивала», — сказала Горпина.
✦ ✦ ✦
Вышли около полуночи.
Ночь была тёплая, без луны, и от лимана тянуло солью. Шли выгоном, потом полем, и вышли туда, где просёлок пересекался со шляхом: место открытое, голое, вытоптанное, без креста и без деревца, и от него во все четыре стороны уходила дорога.
Реб Зейлик поставил котомку и не стал ничего раскладывать.
«Слушай меня и не отвечай, пока не кончу.
Ты берёшь ремесло. С этой ночи ты будешь колдовать, и колдовать будешь до конца своих дней, и это не подарок, а служба. Это первое.
Второе. Твои дети будут колдовать. И дети твоих детей. Семь колен. Слышишь меня — семь. Ты подписываешься не за себя одну, а за тех, кого ещё нет, и они не будут спрошены.
Третье, и слушай внимательно. Считать будут не тебя. С тебя спрос малый — ты своё отработаешь. Считать будут их. Каждое колено. И если хоть одно не отдаст своего, недоимка ляжет на всех, кто после».
Он замолчал.
«Теперь можешь говорить».
«Я слушаю».
«Ты не слушать должна. Ты должна была испугаться».
«Я не испугалась».
«Плохо».
Он присел на корточки, достал из котомки лист, чернильницу и нож, разложил всё на утоптанной земле и обмакнул перо.
«Как звать».
«Хая».
«Отца».
«Гирш. Провизор. Вербовка».
«Крещёная».
«Нет».
«Некрещёная», — повторил он и вписал.
Потом поднял голову.
«Ты понимаешь, что подписываешь, или тебе прочитать вслух?»
«Прочитайте».
Он прочитал. Читал он на идише, ровно, без напева, и было это коротко — фраз десять, не больше. В них не было ни благословения, ни угрозы; было перечисление того, кто что даёт и кто что берёт, и это походило на условие купчей.
«Теперь скажи сама. Своими словами. Что ты берёшь».
«Ремесло», — сказала Хая.
«И».
«И отдаю семь колен».
«Ещё раз».
«Отдаю семь колен».
Реб Зейлик кивнул и подал ей нож.
«Левую руку. Палец сама выберешь».
Она резанула безымянный, у самой подушечки, потому что там больнее и потому что этим пальцем меньше всего работают. Он придержал лист. Она приложила.
Крови вышло мало, и знак получился неполный — смазанный, с одного края бледный. Хая посмотрела на него и хотела дожать, но Зейлик отвёл её руку.
«Довольно. Больше не надо».
Он подождал, пока подсохнет, потом взял лист за угол и поджёг от спички, и держал, пока пламя не дошло до пальцев, и уронил остаток в пыль. Пепел он растёр подошвой.
«А как же… — сказала Хая. — Расписка?»
«Расписка не тебе. Расписка им. У них теперь есть».
✦ ✦ ✦
Посвящение заняло меньше, чем она думала.
Он велел ей стать лицом на восток, потом повернул её за плечи и поставил лицом на запад. Сказал говорить за ним. Она говорила. Слов было немного, и они были не страшные, а простые.
Ни «раба Божьего», ни «аминя» в них не было.
Когда кончили, реб Зейлик отступил на шаг и посмотрел на неё как-то иначе, чем раньше, — не строже и не мягче, а так, как смотрят на вещь, которая теперь уже не твоя.
Потом он развязал котомку и достал бутылку.
✦ ✦ ✦
Она узнала её раньше, чем разглядела.
Стекло было тёмное, зеленоватое, и форма — сверху прямая, книзу расходящаяся в круглое дно, — такая, что стоять сама она не может, и её надо либо держать, либо класть, либо ставить в кольцо. Горло оплетено медной проволокой, свитой в жгут. Пробка притёртая, с плоской головкой.
Такие стояли у отца на второй полке слева.
Она их мыла. Она знала, что круглое дно не для красоты, а чтобы грелось ровно, и что притёртую пробку нельзя ронять, потому что другой к этому горлу не подберёшь, и что медь на горле — оплётка, чтобы не выскальзывало из мокрых пальцев.
«Возьми», — сказал Зейлик.
Хая взяла. Бутылка была тёплая — не как нагретое стекло, а ровно, изнутри, будто её только что держали в ладонях.
К бутылке шёл ремешок с пряжкой, и это было всё.
«Наклонись», — сказал реб Зейлик.
Хая наклонилась. Он взял её за плечо, приблизил губы к самому уху и произнёс по слогам, тихо, один раз:
«Шо — фель».
Потом отстранился.
«Ты теперь его хозяйка, и он позволил передать тебе своё имя. Этим именем будешь его призывать и им же наказывать, что делать.
А теперь запомни второе, и оно важнее первого. Кроме тебя, это имя знать не должен никто. Не при людях, не при старухе, не при своих. Поняла?»
«Поняла».
«Повтори».
«Никто, кроме меня».
«Теперь кормление. Печёнка, с кровью, тёплая. Птицу бери живую и режь сама. Зарезанной не покупай: мёртвое он не тронет. Больше ему ничего не надо, остальное он возьмёт с работы».
«А как открывать?»
«Пробку тянуть через тряпицу, рукой не браться. И в первый раз — до света».
Он завязал пустую котомку, надел её на плечо и пошёл к шляху. Он не попрощался и не оглянулся, и Хая осталась на перекрёстке одна, с бутылкой в руках, и стояла так, пока не перестала слышать шаги.
Больше она его не видела.
✦ ✦ ✦
В хату она вернулась перед светом.
Горпина не спала — сидела в углу, и по тому, как она сидела, было понятно, что просидела всю ночь.
«Дал?»
«Дал».
«Ну и живи».
Хая села на лавку и поставила бутылку между колен, чтобы не падала. Имя лежало у неё в голове целиком, как лежит слово, которое услышал один раз и знаешь, что не забудешь, и от этого хотелось сжать зубы.
В окошке серело. До восхода оставалось немного.
Она взяла тряпицу, вышла в сени, оттуда во двор и поднялась немного по тропе, туда, где склон делался положе и было видно небо.
Потом взялась через тряпицу за пробку и вытянула её.
«Шофель», — сказала она вслух, первый раз в жизни.
✦ ✦ ✦
Он вышел не сразу.
Сначала стало холодно — не воздуху, а ей, изнутри, коротко, как от глотка ледяной воды. Потом рядом что-то переменилось, как меняется комната, когда в неё входят.
Он стоял в двух шагах и был невысок.
Смотреть на него оказалось трудно: глаз соскальзывал, будто она пыталась разглядеть человека в сумерках сквозь дождь. Держалось только одно, и держалось намертво: ноги. Ноги у него были куриные — целиком, до самого верха, серо-жёлтые, чешуйчатые, с длинными пальцами и загнутыми когтями, которые он то поджимал, то расставлял.
Он поймал её взгляд и переступил, показывая.
«Хорошие, — сказал он. — Правда хорошие. Скажи, что хорошие».
Хая ничего не сказала.
«Не скажешь. Ну и не говори. А они хорошие».
Говорил он на идише — быстро, глотая концы, перескакивая, и в первые минуты она едва успевала.
«Ты меня выпустила. Ты. До света выпустила, как велено, — он велел, а ты сделала, а могла не сделать, многие не делают, я знаю. Ты знаешь, сколько я там сидел? Ты не знаешь. И я не знаю. Там не считается».
«А где ты был до бутылки?»
«Нигде. Он позвал — я пришёл. А что было раньше, того тебе знать не надобно».
Он был уже не в двух шагах, а сбоку, у самого тёрна, и она не заметила, когда он туда перешёл.
«Что ты умеешь?» — спросила Хая.
Он остановился.
«Всё умею».
«Что ты умеешь?»
«Кое-что умею, — сказал он тише. — А чего не умею, тому вместе выучимся. Ты да я».
Небо за балкой сделалось серым.
«Мне обратно?» — спросил он.
«Пока да».
«Пока да. — Он повторил и подождал. — А потом?»
«А потом посмотрим».
✦ ✦ ✦
В хате они его не приняли.
Это выяснилось в первый же вечер и выяснилось так, что спорить было не о чем. Хая внесла бутылку и поставила на лавку, и в ту же минуту в доме сделалось тесно: половица у сундука прогнулась и не отпустила, а осталась прогнутой, и так стояла, пока Хая не взяла бутылку обратно в руки.
Горпина слушала.
«Не будут», — сказала она.
«Почему?»
«А по кочану. Сорок лет одни. Тут им всё своё, а тут ты им приводишь незнамо кого».
Ночью Хая вышла с бутылкой в сени и открыла.
«Они меня не пускают, — сказал он сразу, будто ждал у пробки. — Они говорят, от меня пахнет. От меня пахнет. А от них».
«Что говорят?»
«Ничего не говорят. Мне не говорят, они со мной не разговаривают. Они так делают, что понятно».
Он сидел на перевёрнутом ведре, подобрав куриные ноги.
«Мне где жить?»
Хая посмотрела на бутылку у себя в руке.
«Пока тут».
«Пока тут, — сказал он. — Опять пока».
✦ ✦ ✦
Ремешок с пряжкой она приладила на пояс, под юбку, чтобы не было видно, — но носила бутылку не всякий день.
Держала её дома, за сундуком, в лоханке с тряпкой, чтобы круглое дно не каталось. Надевала, когда шла на дело: в поле, на межу, к чужому двору, — и, идя, машинально клала на неё ладонь, как кладут руку на карман с деньгами: проверить, что на месте.
✦ ✦ ✦
Первое дело она сделала в ноябре.
Пришла баба с Ближних Мельниц — не купчиха, простая, в двух платках, — и села, и стала рассказывать, и рассказывала долго и путано: муж, и другая, и та другая живёт у самой воды, и он туда ходит, и уже год как ходит, и в дом ничего не носит.
Горпина слушала, глядя в стену. Потом спросила, чем муж кормится и сколько выносит в неделю, и, выслушав, сказала:
«Отсушить хочешь».
«Хочу».
«Три рубля».
Баба заплакала — не от цены, а от того, что дело наконец назвали словом, — развязала платок и выложила три рубля медью и серебром, до копейки.
Когда та ушла, Горпина повернула голову к Хае.
«Бери себе».
Хая не сразу поняла.
«Бери, говорю. Твоё дело. Пусть твой и делает».
✦ ✦ ✦
Делала она ночью, в сенях, при каганце.
Взяла то, что баба принесла: нитку от мужниной рубахи и волос с гребня. Взяла своё: расколола сухое полено и отобрала две щепы, от одного дерева, из одного разлома. Воткнула их в землю на дне лохани — одну прямо, другую наискось, отвернув от первой. Между ними положила нитку с волосом и придавила черепком.
Соли на столе не было. Соль в такой работе не берут вовсе.
Он сидел напротив, на ведре, и в первый раз молчал.
«Как расходится вода от весла, как расходится дым от огня, как расходятся две дороги от одного столба, — так вам, двоим, не сходиться. Ни за столом, ни на пороге, ни в мыслях, ни в постели.
Он к ней пойдёт — дорогу забудет. Дойдёт — слова забудет. Скажет — она не услышит. Услышит — не поверит.
Замок словам моим, ключ делам моим: ключ в воду, замок в землю. Кто ту воду выпьет да ту землю съест, тот моё слово перебьёт».
Она замолчала, и стало слышно, как в хате за стеной прогнулась половица.
«Шофель. Иди».
Он поднял голову.
«К нему?»
«К нему».
«А что делать?»
«Ты слышал, что я сказала. Делай, как сказано».
Он ещё раз переступил куриными ногами, будто примериваясь, и его не стало — не ушёл, а просто перестал быть в сенях, и ведро осталось стоять пустое.
Вернулся он под утро и был другой: тише, и говорил медленнее.
«Я был. Он спит. Я сделал».
«Что сделал?»
«Как сказано».
Через две недели баба пришла опять и принесла ещё три рубля, хотя её не просили. Муж, сказала она, третью неделю дома. Ходить — ходил, а с середины дороги вернулся, и сам не понял отчего, и ей же и рассказал.
Хая взяла деньги, дождалась темноты и поднялась с бутылкой по тропе, туда, где было видно небо.
«Слышал?»
«Слышал, — сказал он. — Я слышал. Я всё слышу, когда ты рядом. Я хорошо сделал?»
«Хорошо».
Он постоял, поджимая пальцы на ногах.
«Скажи ещё раз».
✦ ✦ ✦
Зиму и весну они проработали втроём.
Клиентов стало больше, потому что дела делались быстрее: то, на что у старухи с её двумя уходило две недели, у Хаи выходило за десять дней, а иногда и за неделю. Деньги Спиридон Ильич принимал и записывал, и книжка его пухла.
Хая купила второе платье, потом третье. Стала ездить в город не по делу, а просто так — походить по Дерибасовской, посмотреть витрины, съесть мороженого в кондитерской, где на неё смотрели как на приличную барышню и не спрашивали, чья она.
В город она бутылку обыкновенно не брала. А в марте взяла — сама не зная зачем, — и, отпустив извозчика на Пересыпи, свернула к морю и открыла её на берегу, за перевёрнутыми баркасами, где никого не было.
«Долго ещё?» — спросил он.
«Что долго?»
«Мне в стекле долго?»
Хая ответила не сразу, потому что впервые за полгода задумалась над тем, чего он, собственно, хочет.
«А тебе чего надо?»
«Уйти отсюда», — сказал он.
«Куда?»
«Куда угодно. Своя крыша чтоб. И чтоб их там не было».
Он заговорил быстро, будто боялся, что перебьют.
«Я под их полом не житель. Ты видела: в хату не пускают и не пустят, хоть проси, хоть не проси. Воняет от меня, вот что они говорят. От меня воняет. Их двое, старые, а я один — весь и разговор. Мне бы своя крыша, и чтоб я в ней жил, а не в стекле».
Хая стояла, держа пустую бутылку за медное горло, и думала о том, что дом стоит денег, а денег у Спиридона Ильича лежит уже прилично, и что старуха стара, и что рано или поздно всё это кончится само.
«Будет тебе свой дом, — сказала она. — Без них».
«Без них?»
«Без них».
Он засмеялся и заскакал по мокрому песку боком, приседая на куриных ногах, и следов за ним не оставалось.
«Ты сказала. Ты слышала, что ты сказала. Ты сказала — без них».
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
