Вера
В первой части Полина написала мне о близорукости, которая началась в девять лет, и попросила третье мнение. Диагностика показала: порчи нет, поле чистое, единственная причина — карма, включившаяся необычно рано. Просмотр по Хроникам Акаши вывел в блокадный Ленинград. Катя, двадцать девять лет, токарный цех. Муж на фронте, осенью пришла бумага: пропал без вести. В конце октября к ней переехал Василий — токарь с бронью и улыбкой деревенского парня, который раз в неделю уходил вечером и приносил чужие вещи. Сапоги он чистил снегом во дворе. Катя не спрашивала, чьи. Два пайка, одна печка, вечерние рассказы про синюю луну. Так они держались.
✦ ✦ ✦
В тот вечер Василий ушёл прямо с завода — не заходя домой, не переодеваясь, только кивнул ей у проходной и растворился в темноте, и Катя пошла одна. Одной было хуже. Не страшнее — страх давно кончился, страх тоже надо кормить, а кормить было нечем, — а именно хуже. С Василием дорога казалась короче: на льду можно было взять его под руку, где-то он подталкивал её в спину. Одной каждый квартал тянулся вдвое дольше, и весь он был из скрипа снега и стука собственного сердца.
Она дошла до перекрёстка, где надо было поворачивать, — и завыло. Сирена, потом репродуктор: воздушная тревога, воздушная тревога.
Бежать она не могла. Пошла быстрее, но быстрее — это значило, что ноги скользят. Впереди, у ворот, чёрные фигуры сворачивали в подворотню, и Катя пошла за ними, не думая, — куда все, туда и она. Подворотня, двор, дверь в подвал с белой надписью «Бомбоубежище». Ступени вниз. Темнота.
✦ ✦ ✦
Подвал был чужой. Свои бомбоубежища — у дома, у завода — Катя знала на ощупь: где лавка, где столб, где сыро. Здесь она села на первое, что нащупала, — ящик, кажется, — подобрала ноги и стала ждать.
Пахло сыростью и людьми, но людей было мало — человек шесть-семь, не больше, сидели порознь, далеко друг от друга, и не шевелились. Кто-то кашлял, долго, с надрывом. Над головой глухо ухало — далеко, потом ближе, потом опять далеко, — и с потолка сыпалось что-то мелкое, и Катя чувствовала, как оно садится на волосы.
И в этой тишине — голос.
Женский, негромкий, ровный. Не шёпот — именно голос, с интонацией, с паузами. «Миша, не прислоняйся к стене. Вот так. Сядь ровнее. Ну что ты съёжился? Всё кончится. Вот увидишь». Голос не дрожал. Голос объяснял. Так объясняют, когда привыкли, что тебя слушают.
Вот это «вот так» после каждого указания, как будто ставя точку. Так говорила Верка Самойлова, с которой они когда-то сидели за одной партой. Лучшая Катина подруга — ещё из той жизни, где были школа, тетради, перемены и можно было не думать о хлебе. Так она говорила, объясняя Кате дроби, — «делишь, вот так, и переворачиваешь, вот так», — и Катя тогда дроби так и не поняла, а манеру запомнила на всю жизнь.
— Вера? — сказала она в темноту.
Голос замолчал. Потом:
— Кто это?
— Катя. Катя Ершова. Мы с тобой…
— Катька.
И через темноту, через ноги, через чьи-то узлы — шаги, и руки нащупали её плечи, и Веру Катя узнала прежде, чем увидела: по объёму. Вера была круглая, плотная, румяная — невозможно живая среди этих чёрных, высохших людей. И от неё пахло не только слабыми духами. От неё пахло едой. От неё пахло человеком, который сегодня ел.
— Катька, — говорила Вера, и плакала, и смеялась, и обе они делали то и другое одновременно. — Катька, боже мой, ты же… я тебя по голосу… сколько лет…
— Одиннадцать, — сказала Катя. Она считала.
✦ ✦ ✦
Они не виделись одиннадцать лет, а через пять минут говорили так, будто расстались вчера. Вера всё так же перебивала сама себя, всё так же трогала Катю за рукав, когда хотела сказать что-нибудь важное, и всё так же смеялась на вдохе, коротко, как икают. Катя слушала, и сверху ухало, и Миша сидел с другой стороны от матери и молчал, — и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Губы делали это сами, без спроса. Она не помнила, когда улыбалась в последний раз.
Вера вышла за курсанта. Того самого, помнишь, — Катя помнила: приходил к школе, ждал у ворот, худой, в шинели не по размеру. Он окончил училище, и их стали переводить из гарнизона в гарнизон. Пять за десять лет. Вера преподавала в гарнизонных школах, русский и литературу, — «а что ещё, Катька, в гарнизоне делать». Миша родился в Белоруссии, в военном городке. Потом война, и муж отвёз их в Ленинград, к маме, потому что фронт, потому что так спокойнее. Мама умерла в ноябре. Квартира осталась.
— Я тут в школе устроилась. Да школу в прошлом месяце разбомбили. Теперь вот с Мишкой вдвоём.
— Он теперь генерал, — сказала Вера просто, как говорят «он теперь в отпуске». — Приезжал три недели назад. На сутки. В апреле обещал снова — заберёт нас отсюда.
Катя молчала. Генерал. Она попробовала представить того худого курсанта в шинели не по размеру — генералом, с петлицами, с машиной, — и не смогла.
— А вчера, — сказала Вера, — дом.
Дом разбомбило. Попало в средний подъезд, и средний подъезд ушёл в землю, а два крайних остались стоять — как две руки без туловища, сказала Вера, и голос её впервые дрогнул. Лестница шатается. Стена трещит. Заходить можно, жить нельзя. Ночевали у Ниночки Гуревич — помнишь? — но у Ниночки трое, и свекровь, и все в одной комнате, и Миша не спал, и Вера не спала, и сегодня она ходила по знакомым и не нашла никого, и вот — тревога, и подвал, и Катька.
— Куда мне теперь, — сказала Вера, и это не был вопрос.
Катя посмотрела в темноту, где сидел Миша, — маленькое, неподвижное, — и сказала:
— У меня четыре комнаты. Три пустые.
Пауза.
— Как — пустые?
— Все уехали. Или умерли.
— А ты? Ты-то как? Замужем?
— Муж на фронте. Пропал без вести, с октября. — Катя помолчала. — Со мной токарь живёт, с завода. Вдвоём легче. Мы с ним в одной, три стоят пустые. Бери любую и живи.
— А что… можно?
— Конечно, можно.
И Вера снова заплакала, и обняла, и говорила «Катька, Катька», а Катя сидела и чувствовала, как внутри, там, где три месяца было пусто и холодно, что-то разжимается. Подружка. Живая. В доме снова будет женский голос. Мальчик будет ходить по коридору, спрашивать всякую ерунду. Можно будет вечерами сидеть с Верой и разговаривать, как когда-то.
И только потом Катя подумала ещё об одном: Вера не станет лишним ртом. У неё есть своё.
✦ ✦ ✦
Отбой дали через час. Наверху, у выхода, где снег отсвечивал, Катя разглядела Мишу. Обыкновенное лицо: светлые волосы из-под шапки, нос красный, губы обветренные. Мальчик как мальчик. Он посмотрел на неё серьёзно, как смотрят дети, которым сказали, что взрослый важный, и ничего не сказал.
Договорились: Катя идёт домой, отдыхает — сил нет, — а потом возвращается, и они вместе перевозят вещи. Дом Веры — в другую сторону от Катиного, кварталов шесть. Туда, обратно с санками, потом ещё раз. Катя не была уверена, что дойдёт хотя бы один раз.
Дошла. Посидела на кухне, не раздеваясь, не зажигая коптилки. Посидела ещё. И пошла обратно.
Дом стоял именно так, как сказала Вера: два крайних подъезда и чёрная пустота между ними. Средний провалился внутрь. Из снега торчали балки, битый кирпич лежал под стенами, а лестница левого подъезда дрожала под ногами. На третьем этаже стена дала трещину, в которую был виден снег.
Вера с Мишей ждали на площадке. Миша держал за верёвку санки — детские, с гнутыми полозьями. У стены стояли ещё одни, побольше, хозяйственные.
— Здравствуйте, — сказал Миша. — Мама сказала, мы к вам.
— Ко мне, — сказала Катя.
— У вас есть кошка?
— Нет.
— Жалко, — сказал Миша и больше ничего не спрашивал.
Грузили в два захода. Вера доставала из шкафов, из-под кровати, с антресолей.
Шуба — каракулевая, чёрная, тяжёлая, с воротником-шалью. «Военторг, — сказала Вера, — ещё в тридцать восьмом, в Бобруйске, там был военторг, ты не представляешь, там всё было». Катя не представляла. Туфли — лаковые, чёрные, на каблуке, две пары. Костюмы — три, шерстяные, на пуговицах. Бельё стопкой, полотенца стопкой, простыни, перевязанные ленточкой. Саквояж — кожаный, коричневый, с медными застёжками. Второй саквояж, поменьше. Катя смотрела на саквояжи и думала, что не знает, как это называется, — она видела чемоданы, видела баулы, видела узлы, но такого не видела никогда, и слово «саквояж» слышала только в книжке.
И еда. Еду Вера доставала последней, из тумбочки, из мешка под кроватью, — и Катя, стоявшая у двери, увидела и не сразу поняла, что видит. Банки. Жестяные, с бумажными этикетками, одна к одной. Вера ставила их на пол рядком, как ставят на полке в магазине, и Катя считала, не удержалась: пять, десять, пятнадцать.
— Это он привёз, — сказала Вера тихо, не оборачиваясь. — Три недели назад. Сказал: мне солдатского хватит, я с ними ем. А вам это до весны.
Пятнадцать банок тушёнки. Гречка в мешочке. Горох. Яичный порошок в жестянке. Вяленая рыба, завёрнутая в газету. Консервы — рыбные, шесть штук. Сухари — целый мешок. Кулёк конфет — подушечки. Масло, кусок, в пергаменте. И шоколадка — одна, в серебряной бумаге, — «это Мише, папа велел».
Всё это Вера сложила в отдельный узел, и узел этот Катя несла сама, не доверив санкам, — обеими руками, прижав к животу.
Тащили по темноте. Вера — одни санки, Катя — другие, Миша шёл между ними и держался за верёвку.
✦ ✦ ✦
Комнату Вере открыли угловую — Ефима Ильича. Катя выдернула тряпки из щелей и толкнула дверь. Из комнаты дохнуло таким холодом, будто окно там всё это время стояло открытым. Пахло пылью, сырой штукатуркой и нежилым жильём. Вера принесла два ватных одеяла, уложила их на кровать Ефима Ильича и посадила туда Мишу. Он сидел, закутанный почти до подбородка, и смотрел на потолок.
— Мам, — сказал он. — Там на потолке лица.
Катя подняла голову. Лепнина, виноградные листья. Она и забыла, что они там есть.
— Это листья, — сказала Вера. — Виноград.
— Нет, — сказал Миша. — Лица.
Потом Вера открыла тушёнку.
Она сделала это просто — достала банку, достала нож, вскрыла, как вскрывают каждый день, — и Катя стояла в дверях и смотрела, как из-под жестяной крышки показывается белое, застывшее, жирное, а под ним — тёмное, волокнистое. Мясо. Она не помнила, когда видела мясо. Не могла вспомнить — память не находила.
— Садись, — сказала Вера.
— Не надо. Это ваше.
— Катька.
— Правда, не надо. Вам до апреля.
— Нет, нет, нет, — сказала Вера, и в этом «нет, нет, нет» была та же учительская интонация: не спорь, я знаю. Она выложила на блюдце — половину банки, с жиром, с волокнами, — и подвинула Кате, и Катя села.
Катя положила мясо в рот и несколько секунд не жевала. Просто держала на языке. Тёплый жир таял, и от этого почему-то хотелось плакать.
— Ешь, — сказала Вера. — У нас ещё четырнадцать.
Катя стала жевать. Медленно. Потом взяла второй кусок. Миша ел аккуратно, с хлебом, и Вера ела, и это был первый раз за три месяца, когда Кате захотелось спать не от слабости, а от сытости.
А потом Вера показала.
Не сразу — сначала убрала со стола, ополоснула блюдца кипятком из кружки, уложила Мишу. Потом села напротив Кати, поставила на стол саквояж — тот, что поменьше, — и открыла.
— Смотри. Это бабушкино.
Серьги — с зелёными камнями, тяжёлые, старинные, на крючках. Кольцо — с таким же камнем, но маленьким. Мундштук — золотой, длинный, с монограммой, — «дедушкин, он курил сигары, представляешь, до революции, сигары». Вера доставала всё это по одному, поворачивала к свету коптилки, и камни ловили огонь.
Даже ногти у Веры оставались ухоженными. Катя посмотрела на свои — обломанные, с чёрными трещинами у кожи — и спрятала руки под стол.
— И вот, — сказала Вера, и достала со дна пачку, перетянутую резинкой. Деньги. Она не сказала сколько. Положила рядом с серьгами, посмотрела, убрала обратно.
— Ты никому не говори, — сказала она. — Ну, ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала Катя.
— Завтра напишу ему. Адрес твой. Чтобы знал, где мы.
— Напиши.
Вера зевнула, сказала «ой», засмеялась и пошла к Мише.
✦ ✦ ✦
Василий пришёл за полночь.
Катя услышала ключ, потом дверь, потом — тишину. Не шаги, а именно тишину: он вошёл и остановился в коридоре. Она вышла к нему с коптилкой.
Он стоял, не разматывая шарфа, с кофтой под мышкой — женской, серой, — и смотрел. На вешалке висела шуба. Под вешалкой стояли Верины сапоги — хорошие, на меху, поставленные аккуратно, носок к носку, как ставят дома. И в коридоре всё ещё пахло тушёнкой — жиром, мясом.
— Гости у меня, — сказала Катя. — Подруга. Школьная. Дом разбомбили.
И рассказала — коротко, в коридоре, шёпотом. Василий слушал, не перебивая. Потом снял шарф, снял шапку, повесил кофту на крючок рядом с шубой. Рука его задержалась на каракуле, провела по ворсу сверху вниз — один раз. Потом он повернулся к двери угловой, где шевельнулся свет.
Вера вышла в накинутом на плечи платке, заспанная, круглая, и за ней — Миша, в одной рубашке и шерстяных носках.
— Вася. Будем знакомы, — сказал Василий, и улыбнулся. Той самой улыбкой — широкой, простой, деревенской. — А, вот вы какая. Катя уже всё рассказала. Ну, теперь заживём.
Он говорил легко, сыпал шутками, и через минуту Вера уже смеялась, прикрывая рот рукой, будто знала его давно. Он присел перед Мишей на корточки и спросил:
— В школу ходишь?
— Школу разбомбили, — сказал Миша.
— Ну, значит, каникулы. — Он потрепал Мишу по волосам. — Иди спи. Замёрзнешь.
Разошлись. Вера с Мишей — в угловую, Катя с Василием — к себе.
Легли.
Василий лежал на спине и молчал. Катя решила, что он заснул, но через несколько минут поняла: нет. Он не спал.
За стеной скрипнула кровать. Миша перевернулся во сне.
Василий подождал, пока снова стало тихо.
⏭️ Продолжение повести читать здесь:
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
