⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Барышня
От автора. Эта повесть — не вымысел. Ко мне обратилась женщина, которую здесь я называю Ольгой: двадцать лет она живёт с мужем без любви, уйти не может, а всю жизнь чувствует, что где-то впереди её ждёт другой человек. Диагностика показала карму на два воплощения, завязанную на мужа. Первый просмотр по Хроникам Акаши провёл меня через Россию 1820-х годов и закончился в Ницце. Второй вывел под Москву, в конец девятнадцатого века.
В десятой части Лида Красовская, богатая подруга Вареньки, отказалась выходить замуж: она верила, что отец и жених умерли ей в наказание за нарушенную клятву, и не знала, что обоих отравила Варенька. Лида увезла подругу за границу навсегда и завещала ей свои деньги. Обе умерли в Ницце от чахотки, сперва Лида, потом Варенька, которая получила всё, ради чего убивала, и ни о чём не пожалела.
На этом первая книга кончилась. Но карма Ольги завязана на два воплощения, а за одно посещение Хроники дают одну запись, и мне пришлось выйти туда второй раз. Я спросил хранителя Хроник о следующей жизни той же души, той, в которой узел затянулся туже. Вторую книгу он принёс быстрее первой. Открылась она на русской деревне.
Деревня стояла в сорока верстах от Москвы, на низком берегу речки, которую летом можно было перейти, не замочив подола, а весной она заливала огороды до самых изб. Нюра родилась там первой у Степана и Акулины, в дедовой избе, где кроме них жили двое отцовых братьев с жёнами, сестра-вековуха и столько ребятишек, что за стол их сажали в две очереди.
Дед умер в тот год, когда в Москве короновали молодого государя Николая Александровича. Об этой коронации по деревне потом долго рассказывали страшное: на Ходынском поле под Москвой народ собрался за царскими гостинцами, и в давке задавили больше тысячи человек. Деду до гостинцев дела не было, он умер дома, на печи, а после поминок на сороковой день братья делили, что от него осталось. Изба и надел отошли старшему, корова среднему. Степану, младшему, досталась гнедая кобыла по прозванию Ласточка, которая к тому времени летала только в мечтах своего хозяина.
Степан запряг её, посадил на телегу жену с Нюрой, поставил сундук и поехал в Москву.
✦ ✦ ✦
В Москве он снял комнату в подвале на Тверской-Ямской, в старой извозчичьей слободе, в доме, где наверху держали трактир для извозчиков, а во дворе стояли их лошади. Окно в подвале было одно, вровень с мостовой, и в него видны были колёса и ноги прохожих. Зимой оно замерзало до середины, весной по стене под ним бежала вода, и мать подставляла корыто. Пахло сыростью, конюшней со двора и щами из трактира, и от трактирных щей есть хотелось ещё сильнее.
Отец взял в городской управе номер, жестяную бляху, без которой извозчику в Москве работать не давали. Затемно он запрягал Ласточку в телегу и развозил товар по лавкам: с несколькими лавочниками у него был уговор, и это были самые верные деньги. К полудню перепрягал её в старую пролётку, купленную с рук, и до ночи возил седоков. Домой он приходил поесть и поспать, и Нюра всё детство помнила его больше по вещам: тулуп на гвозде, сапоги у порога, храп за ситцевой занавеской.
Мать рожала. После Нюры родилась Клава, потом один за другим пятеро мальчишек, и в подвальной комнате стало семеро детей. Нюра была старшая, и сколько она себя помнила, она слышала одно и то же. «Осторожно, не порви, ещё младшим донашивать». «Не бери вторую картошку, оставь младшим». «Нюрка, качай». «Нюрка, неси». Платья ей перешивали из материных юбок, после неё они шли Клаве, после Клавы на тряпки. Даже место на лавке у неё было не своё: где она ложилась с вечера, туда к утру подкатывался кто-нибудь из братьев.
✦ ✦ ✦
Каждое лето мать отправляла двух старших девочек в деревню, к своей матери. Там был сад, свои огурцы, дикие яблоки по оврагам и воздух вместо московской пыли, а в подвале становилось двумя ртами меньше. Первый раз Нюру отвезли туда пятилетней, и с тех пор она ждала лета с самой Пасхи.
Бабку звали Агафьей. Жила она одна, на краю деревни, в избе, к которой через огороды вела отдельная тропинка, и тропинку эту ночью топтали больше, чем днём. Бабка была ведьма. В деревне это знали все, днём кланялись ей издали, а ночью шли к ней сами: с больным ребёнком, с пропавшей коровой, с мужем, который пьёт. Приезжали и издалека, на подводах. Раз приехала барыня в коляске, с вуалью на лице, полночи просидела у бабки за столом, а уезжая, оставила на подоконнике целый рубль, и бабка потом долго пробовала его на зуб.
Клава в бабкином ремесле ничего интересного не находила. Она с утра до ночи бегала с деревенскими по речке и оврагам, возвращалась к ужину исцарапанная, с полным подолом яблок, и засыпала, едва коснувшись лавки. Нюра оставалась в избе. Она сидела на печи за занавеской и смотрела в щёлку, как бабка шепчет над водой, жжёт пучки трав, катает яйцо по чужой спине. Её никто не гнал, и она запоминала всё: какую траву бабка рвёт до росы, а какую после, что говорит, когда плюёт через левое плечо, и что, когда крестится.
Мать про бабкино ремесло слышать не хотела. Когда Нюра однажды в Москве начала рассказывать, как бабка выгнала из соседского мальчишки родимчик, мать сплюнула.
— Ерунда это всё, — сказала она. — Пустое. Не учись у неё ничему, слышишь? Не надо тебе этого.
Больше Нюра дома не рассказывала. И в деревне ни о чём не спрашивала, только смотрела.
✦ ✦ ✦
Лет восьми, в конце лета, она сидела за занавеской, когда в избу пришла женщина из соседнего села. Пришла днём, не дождавшись ночи, и с порога заплакала: третий день как пропал муж, ушёл в лес за лыком и не вернулся, мужики искали и не нашли.
Бабка усадила её на лавку, налила из кадки воды в медный таз, поставила таз на стол и зажгла свечу. Потом подняла голову и посмотрела прямо на занавеску.
— Слезай, — сказала она. — Хватит в щёлку глядеть. Иди сюда.
Нюра слезла с печи. Бабка поставила её перед тазом, положила ей на плечи сухие тяжёлые руки и велела смотреть в воду.
— Что видишь?
Нюра видела медное дно, отражение свечки и своё лицо. Женщина на лавке всхлипывала. Бабкины руки лежали на плечах неподвижно, и Нюра смотрела, пока не заломило в глазах. Вода потемнела, и в ней, как в зеркале, проступило другое: осока, тёмная стоячая вода, а в воде ноги в лаптях. Человек лежал на берегу лицом вниз, и ноги у него были в воде по колено.
— Мужика вижу, — сказала Нюра. — Лежит. Ноги в воде.
Женщина на лавке тонко закричала. Бабка сняла руки с Нюриных плеч и задула свечу.
Назавтра мужики нашли его в старице за лесом. Утонул он так, как видела Нюра.
Вечером бабка долго сидела за столом, подперев щёку, и смотрела на внучку. Потом сказала:
— Дар у тебя, Нюрка. Не всякому даётся, а тебе далось. Буду тебя учить.
Нюра сидела на лавке, сунув руки под себя, чтобы не видно было, как дрожат пальцы. Страшно ей было вчера, у таза, когда закричала та женщина. Сейчас она дрожала от другого. В подвале на Ямской её звали, когда надо было качать, нести и уступить, а здесь бабка Агафья, к которой барыни ездят в колясках, сказала, что у неё дар.
С того лета бабка учила её по-настоящему: какая трава от лихорадки, какая от сглаза, как заговаривать кровь и зубную боль, как снимать с младенца испуг. Была у бабки тетрадь, толстая, растрёпанная, в кожаной обложке, исписанная ещё бабкиной бабкой старинными славянскими буквами, с титлами, как в церковных книгах. Читать по-славянски Нюру выучили в церковно-приходской школе, куда она ходила две зимы, и бабкины строчки она скоро разбирала сама, водя по ним пальцем, как бабка.
Однажды ночью к бабке пришла девка с другого конца деревни, с красными от слёз глазами, и долго шептала у порога про какого-то Ваську, который теперь ходит к мельниковой дочке. Бабка выслушала её и покачала головой.
— Этого не делаю, — сказала она. — И не проси. Иди домой, проплачься, а через год сама смеяться будешь.
Девка ушла. Бабка заложила дверь на засов и обернулась к печи, где за занавеской не спала Нюра.
— И ты привороты не делай никогда, — сказала она. — Слышишь? Ни за какие деньги.
Зимой, через два года после утопленника, из деревни приехал на подводе сосед и сказал матери, что бабка Агафья кончается и кончиться не может: третий день лежит, стонет и всё зовёт старшую внучку. Везти к ней Нюру мать не хотела, но отказать умирающей матери не посмела и взяла её с собой.
В избе было холодно, под потолком по-прежнему висели пучки трав. Бабка лежала на лавке под образами, маленькая, жёлтая, и дышала с хрипом. Увидев Нюру, она велела дочери сходить к соседям за свечами. Мать перекрестилась и вышла.
— Дай руку, — сказала бабка.
Нюра дала. Рука у бабки была горячая и сухая и держала неожиданно крепко.
— Бери, Нюрка, — сказала бабка. — Отдаю тебе дар. И всё, что знала, и всё, что мне от бабки досталось. Скажи: беру.
— Беру, — сказала Нюра.
Ладонь у неё закололо, будто она отлежала руку, и колотьё пошло к локтю. Бабка разжала пальцы, перевела дух и показала глазами на полку за божницей.
— Тетрадь там. Твоя теперь. Клавке не давай, матери не показывай.
Ночью бабка умерла, тихо, без стона. Утром мать сказала соседке, что отмучилась, а тетрадь, завёрнутая в бабкин платок, уже лежала у Нюры за пазухой.
Прятать её в подвале было негде. Нюра думала об этом целый вечер, а под утро, пока все спали, засунула тетрадь в щель между печью и стеной, куда, кроме тараканов, никто не заглядывал. В деревню её больше не возили: избу мать к весне продала соседям. А тетрадь лежала за печкой, и Нюра всякий раз, проходя мимо, знала, что она там. Всю жизнь ей говорили «оставь младшим», а это было отдано ей одной.
✦ ✦ ✦
Братья росли и ели теперь больше отца, на старшего уже не хватало сапог. Отец развозил товар по лавкам Зарядья, старого торгового квартала под Кремлём, у Москвы-реки, и однажды вечером сказал за ужином, что в галантерейной лавке там хозяину нужна продавщица.
— Шестнадцать девке, — сказал он, не поднимая глаз от миски. — Будет ей дома сидеть.
Мать посмотрела на Нюру долго, будто давно её не видела. На другой день она купила на Сухаревке, толкучем рынке у Сухаревой башни, отрез синей шерсти и две ночи шила при коптилке. На третье утро Нюра надела новое платье.
Хозяин галантереи, ярославец с напомаженным пробором и золотой цепочкой через жилет, велел ей повернуться, пройтись до двери и обратно и улыбнуться. Нюра улыбнулась. Взял он её в тот же день: продавщица ему нужна была такая, чтобы прохожие заглядывали в лавку. Галантерею, говорил хозяин, покупают глазами, а глаза у покупателя смотрят сперва на барышню за прилавком и только потом на пуговицы.
Лавка была узкая и длинная, до потолка в ящиках с медными ручками: перчатки, ленты, кружева, пуговицы, гребёнки, шпильки, вуалетки, кошельки бисерные и кожаные. Нюра выучила ящики за неделю. Стояли за прилавком с утра до позднего вечера, к вечеру у неё гудели ноги, но спину она держала прямо до последнего покупателя.
Держала она её не зря. Продавщице, которая сутулится в сером платьишке, покупатели говорят «милая»: милая, подай, милая, покажи, милая, поживей. Нюре на вторую неделю дама в каракулевой шубке сказала: «Барышня, покажите, пожалуйста, вон те». Нюра показала. А вечером, в подвале, где мать гремела корытом и братья дрались за ложку, лежала на сундуке и повторяла про себя эту даму целиком, от «барышни» до «пожалуйста».
✦ ✦ ✦
С Ямской в Зарядье Нюра ходила пешком, через всю Тверскую, а от Варварки, торговой улицы, спускалась к лавке переулком мимо купеческих амбаров. Амбары были каменные, с железными дверями, и у одного, рыбного, откуда даже зимой тянуло солёным, часто сидел в конторке у раскрытых ворот молодой купец. Он писал в толстую книгу и щёлкал счётами так быстро, что костяшки сливались. Был он лет двадцати семи, рыжий, с рыжей бородой, полноватый, в суконной поддёвке, и красивым его никто бы не назвал. Нюра его давно приметила, потому что он один в переулке сидел над книгой, когда все кругом кричали и таскали бочки.
Однажды под вечер он пришёл к ним в лавку, снял картуз у порога и долго топтался у прилавка с перчатками, не зная, с чего начать.
— Сестре надо, — сказал он наконец. — Перчатки. На именины.
— Сколько лет сестрице? — спросила Нюра.
— Девятнадцать. То есть двадцатый пошёл.
Нюра выдвинула ящик, выбрала три пары лайковых и стала примерять их на свою руку, поворачивая ладонь к свету, чтобы видно было, как ложится кожа: серые, палевые, цвета топлёного молока. Он смотрел на её руку серьёзно и долго, и уши у него покраснели.
— Эти, — сказал он и показал на серые. Подумал. — Нет, эти.
— Возьмите палевые, — сказала Нюра. — К именинам наряднее. А если не подойдут, принесите назад, я вам сразу поменяю. Только не пачкайте, аккуратно.
Он засмеялся громко и открыто, так что хозяин выглянул из-за перегородки.
— Не запачкаю, барышня. Я их в бумажке донесу.
Пока она заворачивала перчатки в папиросную бумагу и перевязывала тесёмкой, он стоял и смотрел, как она завязывает бант. Расплатился, картуз надел уже на улице и, проходя мимо витрины, оглянулся.
— Курбатова сын, — сказал хозяин, выходя из-за перегородки. — Саввы Ильича, первой гильдии. Рыба, икра, балыки. Старик сам каждый год ездит на ярмарку в Нижний Новгород, а лавка у них в Охотном ряду, где съестным торгуют, втрое против нашей. Один сын у старика. С этим покупателем, Нюра, ты поласковей.
Нюра расправила на прилавке смятую бумагу. Сын купца первой гильдии покраснел перед ней ушами, будто она его о чём-то стыдном спросила, и смеялся с ней, как с ровней. Ей было приятно и непривычно, и она до самого закрытия улыбалась покупателям больше, чем полагалось.
✦ ✦ ✦
Через неделю, проходя утром мимо рыбного амбара, Нюра увидела его в воротах. Он стоял без картуза, с пером за ухом и, заметив её, улыбнулся во весь рот и поднял руку. Остановиться и заговорить с ним посреди переулка было нельзя: девушку, которая заговаривает на улице с мужчиной, назавтра обсуждали бы все приказчики Зарядья. Нюра наклонила голову и прошла мимо. С того утра он стоял в воротах, когда она проходила, утром и вечером, и всякий раз поднимал руку.
Нюра стала перед поворотом в переулок поправлять волосы, глядя в тёмное стекло чужой витрины. Он был добрый, это видно было по тому, как он смеялся, и из мужчин он первый назвал её барышней. Уже засыпая, она подумала ещё, что у Курбатовых лавка втрое против хозяйской и на ярмарку они ездят в Нижний, и ей стало за эту мысль неловко.
Осенью, в сумерках, когда она шла домой, у рыбного амбара стояла извозчичья пролётка на дутых шинах. Из неё вышла молодая женщина в бархатной шляпке с пером и в дорогом пальто, полная, с конопатым круглым лицом. Курбатов выбежал к ней из конторки, подал руку, и они долго говорили в воротах, он без картуза, она вполоборота к нему. Потом она села обратно в пролётку, а он стоял в воротах и смотрел ей вслед. Нюру в тот вечер он не заметил.
У соседнего амбара дворник в фартуке с бляхой сметал в кучу рыбью чешую.
— Дедушка, — сказала Нюра. — Кто это к нему приезжала?
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
