⏮️ Предыдущие части рассказа читать здесь:
— Мы выкопаем ребёнка из могилы на кладбище и отнесём к Дарье. Вернём сына матери. Положим рядом, — объяснил я.
Илья уставился на меня:
— Могилы раскапывать? По колено в воде, в темноте, когда снаружи эта мерзость?
— У тебя есть идея лучше?
Он посмотрел на воду, подбиравшуюся к коленям.
— Нет.
— Тогда идём. До рассвета четыре часа.
Илья сплюнул, встал и взял из притвора лопаты.
Мы откинули засов. Вода хлынула из церкви наружу, как будто здание выдохнуло. Дождь прекратился. Над посёлком стоял туман — густой, плотный, пахнущий болотом. Видимость — десять шагов. И в тумане — движение. Тёмные фигуры. Медленные, сгорбленные, влажно шлёпающие по земле. Они не нападали. Стояли кольцом вокруг церкви и смотрели.
— Не останавливайся, — тихо сказал я. — Иди к кладбищу.
Мы прошли сквозь них. Они расступались — неохотно, вяло, как водоросли в течении. Я старался не смотреть, но периферийным зрением ловил детали: распухшие руки, свисающие вдоль тел. Головы, склонённые набок, как у повешенных. Кожа — белая, рыхлая, набухшая водой. И звук, который они издавали, — не рёв, не вой, а тихое, монотонное бульканье, как будто каждый из них пытался что-то сказать, но горло было залито водой.
На кладбище я нашёл могилу ребёнка — ту самую, ухоженную, с резным крестом. Серафим заботился о ней до последнего дня.
— Копай, — скомандовал я и воткнул лопату.
Земля поддавалась тяжело — мокрая, вязкая, цеплявшаяся за лезвие. Туман сгущался. Фигуры подступали ближе. Я слышал их дыхание — влажное, булькающее, как дыхание захлёбывающегося.
Лопата ударилась о дерево.
— Есть!
Я разломал прогнившую крышку. Останки ребёнка лежали в истлевшем одеяле — крохотные, невесомые. Я осторожно поднял свёрток. Он был сухим. Абсолютно сухим, среди всей этой воды, грязи и гнили — сухой и тёплый, как будто его только что вынули из колыбели.
И тогда за церковью, с той стороны, где покоилась Дарья, раздался звук, от которого у меня подкосились ноги. Огромный, тяжёлый плеск — как будто из-под земли поднялось озеро. И следом — шаги. Медленные, мокрые, неотвратимые.
Фигуры вокруг нас пришли в движение. Они заволновались — задрожали, забулькали, потянулись в сторону звука. И расступились, образовав коридор.
В конце коридора, в разрыве тумана, стояла она.
Высокая — выше, чем была при жизни. Неправильных пропорций — руки слишком длинные, пальцы слишком тонкие. Волосы висели мокрыми чёрными прядями, закрывая лицо. С каждой пряди капала вода. С подола. С кончиков пальцев. Она стояла в луже, которая росла, растекалась, ползла к нам.
Она сделала шаг. Лужа двинулась вместе с ней. Второй шаг. Третий. С каждым шагом — плеск, и от этого плеска по всему посёлку отзывались мёртвые: вздрагивали, хлюпали, тянулись к ней.
Она шла ко мне. Я держал останки её ребёнка.
Пальцы мои сжались на свёртке. Колени дрожали. Голова говорила: беги. Но я вспомнил голос живой Дарьи — тихий, надломленный, поющий колыбельную. «Водица-сестрица, не тронь моё дитятко, убаюкай да отпусти». Она не была чудовищем. Она была матерью, которую оклеветали, замучили и бросили одну в чужой земле. Пятнадцать лет она бродила по мёртвому посёлку, искала сына, стучала в пустые дома, оставляла мокрые следы на стенах и не могла найти — потому что его похоронили на освящённой земле, куда ей, «грешнице», хода не было.
Я сделал шаг ей навстречу.
— Не надо! — заорал Илья.
Я сделал ещё шаг. Она остановилась. Волосы разошлись, и я увидел лицо. Серое. Распухшее.
— Дарья, я знаю правду. Ты не виновата. Не ты его утопила. Это Ефросинья. Ты спала — она пришла и придавила ему голову ко дну. Ты невинна. Слышишь меня? Ты невинна.
Она не шевельнулась. Но что-то изменилось — вода, стекавшая с неё, замедлилась. Лужа перестала расти.
— Вот он. — Я протянул ей свёрток. — Вот твой сын. Возьми его. Я отнёс его к тебе, как должны были сделать пятнадцать лет назад. Забери его и уходи. Уходите оба. С миром.
Руки поднялись — медленно, неуверенно. Раздутые, водянистые пальцы потянулись к свёртку. Коснулись ткани — и в тот же миг лицо начало меняться. Отёк опадал, как вода, уходящая в песок. Серая кожа светлела, становилась тёплой, человеческой. Черты разглаживались. Волосы из чёрных мокрых прядей превращались в светлые, сухие, мягкие.
Передо мной стояла Дарья — живая, молодая, с тихой улыбкой и ясными голубыми глазами. Она прижала свёрток к груди и начала покачивать. И запела — тихо, чуть слышно. Колыбельную. Ту самую.
Вода вокруг неё высыхала. Просто исчезала — впитывалась в землю, испарялась, уходила. Фигуры мёртвых за её спиной бледнели, истончались и таяли, как туман на солнце. Одна за другой, одна за другой — пока не осталась только она.
Не произнеся ни слова, Дарья повернулась и пошла к своей могиле. Земля раздвинулась — бережно, мягко. Она легла в могилу, прижимая к себе ребёнка. Земля сомкнулась над ними — тихо, как одеяло.
Я стоял, не в силах шевельнуться. Тишина. Не пустая, мёртвая тишина этого места, а живая, нормальная, лесная тишина: ветер в кронах, ночная птица, далёкий шорох зверя.
И ни капли воды. Земля под ногами была сухой.
— Не знаю, что произошло, — тяжело дыша, сказал за моей спиной Илья. — Но этот запах…
Я чувствовал. Пахло сухим деревом, хвоей и ночным холодом. Обычная тайга. Обычная ночь.
✦ ✦ ✦
Светало. Утренний туман — тонкий, прозрачный, нормальный — рассеивался над посёлком. Мы увидели в изгороди выход — те самые ворота, которые искали всё это время. Распахнутые настежь.
Мы не стали медлить.
Шли молча, быстро, не оглядываясь. Только когда посёлок скрылся за деревьями, Илья остановился, сел на поваленную сосну и закурил.
— Расскажу кому — не поверят, — сказал он.
— Не поверят, — согласился я.
— И правильно сделают.
Студенты ждали нас на поляне. Ночь они провели у костра, не сомкнув глаз, и на рассвете собирались идти за подмогой. Расспрашивать не стали: всё поняли по нашим лицам. Мы свернули лагерь и в тот же день ушли к ближайшему жилью.
Я вернулся к своей кафедре, к своим лекциям и монографиям. Записи Серафима спрятал в сейф — они не годились для научных публикаций. Полевые тетради сдал в архив. Никому ничего не рассказал.
Но одно изменилось. Звук воды меня больше не тревожит. Когда я слышу, как бежит ручей, как дождь стучит по крыше, как кран бормочет на кухне, — я не вздрагиваю и не жду скрытого звука. Потому что знаю: Дарья нашла сына. Мать и дитя лежат вместе, в тишине, в сухой земле, и колыбельная допета до конца.
Пусть покоятся с миром. А дурная земля пусть хранит свои тайны. Не всякую тайну человеку знать дозволено — но эту, одну-единственную, я рад, что узнал.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
