Золотая коса
Деревня сидела на крутом берегу, как наседка на гнезде. Речка под обрывом летом была ребёнку по колено. А весной вздувалась, ревела, ломала лёд, и даже самые отчаянные мужики не совались на неё с лодкой.
Сорок дворов. Сорок изб, и все глядели окнами на дорогу, будто ждали гостей. За огородами поля, за полями лес. Старый, тёмный, без конца и края. Старики божились: пойдёшь через него на закат, через три дня выйдешь на край света.
Проверять охотников не находилось. А те, кто забредал в чащу слишком далеко, возвращались не всегда.
Дом Прохора Ерёмина стоял посреди деревни, на самом видном месте, и был виден издалека: высокий пятистенок под тесовой крышей, с резными наличниками, выкрашенными в синее, с петухом на коньке. Ворота были дубовые, с навесом, а во дворе стояли амбар, хлев на четыре коровы, конюшня и баня. Прохор был мужик хозяйственный, прижимистый, у него и в голодный год в сусеках оставалось зерно, а в сундуках — холсты. В деревне его уважали и побаивались, кланялись первыми и за глаза называли кулаком. Жена его, Анисья, была баба дородная, румяная, певунья и хохотунья, а в церкви стояла всегда впереди всех, в шёлковом платке, чтоб видели.
Детей им Бог дал троих, да двое сыновей умерли во младенчестве. Осталась одна Настя. Её и холили, и баловали, и берегли, как яблоко в шёлковом платке.
Настя была красавица, каких поискать. Волосы золотые, до пояса, а коса толстая, с руку толщиной, и когда она распускала её в бане, волосы закрывали её всю, как плащом. Глаза голубые, весёлые, щёки румяные, и смеялась она так, что хотелось смеяться вместе с ней. Мать каждое утро сама чесала ей косу костяным гребнем и приговаривала:
— Расти, коса, до пят, не вырони ни волоска, чтоб женихи глядели, а чужие глаза не глазили.
— Мамка, да кто меня сглазит-то? — смеялась Настя.
— А мало ли. Завистливых глаз на свете много. Ты, Настёна, лишний раз косу на улице не распускай.
Приданое за Настей давали хорошее: две перины, шесть подушек, три сундука холстов и полотенец, шубу на лисьем меху, корову с телёнком и сто рублей серебром. Таких невест в округе было по пальцам перечесть, и свахи из соседних сёл протоптали к Ерёминым дорожку. Но Настя никого не хотела, кроме Гриши.
✦ ✦ ✦
Григорий Седов был первый парень на деревне. Высокий, широкоплечий, кудрявый, с весёлыми карими глазами и гармонью, которая у него в руках не играла, а говорила. Когда он шёл по улице вечером, растягивая меха, девки выбегали за ворота, а бабы ворчали, что опять этот охальник спать не даст. Работник он был хороший: отец его держал мельницу на речке, и Гриша с малолетства таскал мешки, так что силы у него было на троих.
Они с Настей сговорились ещё на Масленицу, катаясь с горы. Гриша посадил её на санки впереди себя, санки перевернулись в сугроб, и пока они выбирались из снега, хохоча и отплёвываясь, он вдруг поцеловал её. Прямо в снегу, при всей деревне. Настя залепила ему снежком в лицо, а потом весь вечер ходила красная, как маков цвет.
К осени ждали сватов. Прохор поначалу хмурился: Седовы были победнее, мельница у них старая, долгов много. Но против дочери устоять не смог, да и парень был толковый. Махнул рукой:
— Ладно уж. Пущай засылают. Только чтоб честь по чести.
Подружки Насте завидовали. Все, кроме одной. Так, по крайней мере, думала сама Настя.
Глаша Кузина дружила с ней с тех пор, как обе научились ходить. Росли они через забор, вместе бегали на речку, вместе пряли, вместе гадали на Святках, вместе плакали, когда утонула Глашина младшая сестрёнка. Глаша была девка видная, чернобровая, статная, только красота у неё была какая-то сухая, строгая, без Настиного света. Семья Кузиных жила бедно: отец пил, мать рано состарилась, и Глаша с двенадцати лет нанималась на подённую работу, полола чужие огороды, жала чужую рожь.
На посиделках Глаша всегда садилась рядом с Настей. Первая смеялась её шуткам, первая целовала её в щёку при встрече, помогала шить приданое и вышивала ей рушники. Только когда в избу входил Гриша с гармонью и садился рядом с Настей, Глаша отворачивалась к окну и долго молчала, перебирая пальцами бахрому платка. А если Гриша, растягивая меха, нечаянно задевал её локтем, Глаша вздрагивала, как от ожога.
Однажды старая бабка Евдокия, Прохорова мать, которая жила на отшибе у кладбища и на посиделки заглядывала редко, увидела, как Глаша смотрит на Гришу через всю горницу. Смотрела она так, что у Евдокии, повидавшей на своём веку всякого, захолодело под ложечкой.
— Ты, Настёна, Глашку-то от себя не больно приваживай, — сказала она внучке, когда та прибежала к ней с пирогами.
— Ой, бабуль, да ты что? Глаша мне как сестра!
— Сестра, — повторила Евдокия, сощурившись. — Каин Авелю тоже брат был.
Настя рассмеялась и убежала. Счастливые вообще мало что замечают.
✦ ✦ ✦
В середине июня поспела земляника, и девки собрались в лес.
Утро выдалось ясное, тихое, росное. Над речкой лежал туман, в огородах кричали петухи, по дороге гнали стадо, и пастух щёлкал кнутом так, что звон шёл по всей деревне. Настя вышла за ворота в голубом платке с вышитыми по краю васильками: тот платок ей Гриша привёз с ярмарки. В руках у неё была берестяная корзинка, коса уложена венцом вокруг головы.
У колодца её уже ждали: Глаша; Дуняша Пахомова, маленькая круглая хохотушка; Палаша Рябова, долговязая и тихая; и Катерина Лаптева, самая младшая, которой едва минуло шестнадцать.
— Ну, девки, куда пойдём? — спросила Дуняша. — На Горелую вырубку? Там в прошлом годе земляники было — ступить некуда.
— На вырубке нынче бабы с Заречья всё обобрали, — сказала Глаша. — Я знаю место получше. Там ягода крупная, как вишня, и никто её не берёт.
— Где ж это?
— У Чёртова лога.
Девки притихли. Катерина перекрестилась.
Чёртов лог был глубокий овраг в самой глуши леса, вёрстах в пяти от деревни. Стены у него были отвесные, глинистые, осыпающиеся, поросшие кривыми берёзками, которые висели над пропастью вниз головой, цепляясь корнями за глину. На дне его даже в самый жаркий полдень стоял туман, и что там было, под этим туманом, никто не знал. Скотина, забредавшая туда, пропадала. Говорили, что в лог когда-то давно, ещё при прадедах, бросили утопленника, которого не стали хоронить на кладбище, и с тех пор там нечисто. Говорили ещё, что по ночам из лога слышно, как кто-то ходит по дну и вздыхает.
— Да ну его, Глаша, — сказала Палаша. — Мамка не велит туда ходить.
— А ты мамку спросись, — усмехнулась Глаша. — Сиди тогда дома, прялку крути. А мы ягоды наберём.
— Пойдём, девки! — засмеялась Настя. — Что мы, маленькие, что ли? Днём-то какая нечисть? Все черти по норам спят.
И пошли.
✦ ✦ ✦
Вернулись девки к вечеру, когда уже пригнали стадо и над крышами потянулись дымки. Пришли вчетвером.
Первой в деревню вбежала Глаша, растрёпанная, исцарапанная, с пустой корзинкой. Остальные трое плелись за ней, бледные, заплаканные, Катерину вели под руки. Глаша кинулась прямо к Ерёминым воротам и закричала:
— Тётка Анисья! Тётка Анисья! Настя пропала!
Анисья выскочила на крыльцо с ухватом в руках, да так и застыла.
— Как пропала? Куда пропала?
— Разбрелись мы по ельнику, — Глаша говорила быстро, захлёбываясь, и всё оглядывалась на подруг. — Ягоду брали. Аукались. А Настя не отозвалась. Мы и кричали, и искали, все кусты обшарили. Нет её. Как сквозь землю…
Катерина вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Глаша обернулась к ней так резко, что та сжалась.
— Чего ревёшь? — шикнула Глаша. — Реветь потом будешь. Мужиков надо звать.
Анисья выронила ухват и завыла в голос.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.







