В ту пору я заканчивал аспирантуру. Кафедра фольклористики, диссертация о суеверных обрядах глухих сибирских поселений — тема, которую профессор Кузнецов называл «золотой жилой», если, конечно, добраться до неё живым. «Книги тебя не спасут, Миша, — повторял он, постукивая трубкой по столу. — Езжай и слушай. Песни, заговоры, сказки — всё записывай. Пока ещё есть, кого слушать».
Так я оказался в Сибири. Один, с полевым магнитофоном «Репортёр», стопкой тетрадей и рекомендательным письмом от Академии наук, которое в здешних краях годилось разве что на растопку. Два месяца я колесил по сёлам и деревням, записывал частушки, плачи, свадебные песни, байки о лешем и водяном. Материала набралось на три диссертации. Но профессор предупреждал: настоящее сокровище ждёт в глубине тайги, в поселениях, куда даже почта не ходит. Там люди живут по старым законам, и обряды хранятся не как музейная память, а как живая повседневность.
По наводке одного старого промысловика я добрался до маленького поселения на излучине таёжной речки — пятнадцать дворов, бревенчатая церквушка без колокольни и ни одного провода на сотни вёрст вокруг. Поселение оказалось старообрядческим — крепкий, замкнутый мирок, живущий по уставам прадедов. Чужаков здесь не жаловали. Но грамота от Академии, а главное — мой искренний интерес к их песням и обрядам сделали своё дело. Староста — широкоплечий бородач Тихон — поглядел на меня, покрутил письмо в руках и определил на постой к старой Лукерье, вдове, жившей одиноко в крайнем доме.
Лукерья оказалась настоящим кладом. Она помнила десятки песен, причитаний, заговоров. Часами я сидел на её тёплой кухне, слушал хрипловатый голос, крутил бобины магнитофона и записывал в тетрадь то, чего ни в одном сборнике не найдёшь. Старуха рассказывала про навий, русалок, кикимор — и рассказывала так, будто о соседях, а не о сказочных существах. Для неё всё это было не фольклором, а жизнью.
— Ты, парень, записывай, записывай, — приговаривала она, разливая густой травяной чай. — Только смотри: одно дело записать, другое — понять.
— А что тут понимать, Лукерья Ильинична? Обряд и есть обряд.
Старуха поджала губы и странно посмотрела на меня:
— Вот потому и приехал: думаешь, мы тут чудные да тёмные. А мы не тёмные, милый. Мы просто видели то, чего вам в городах своих вовек не увидать.
Я не стал спорить. А зря — стоило бы прислушаться.
✦ ✦ ✦
На пятый день моего пребывания в поселении я познакомился с Дарьей. Молодая, лет двадцати двух, русоволосая, с тихим голосом и тёмными кругами под глазами от усталости и недосыпа. Она жила в доме мужа — Степана, который ушёл на дальний промысел. Вместе с Дарьей в доме оставалась свекровь — Ефросинья, женщина сухая и резкая, с колючим, всегда настороженным взглядом.
У Дарьи был грудной ребёнок — мальчик, которому не исполнилось и трёх месяцев. Дарья почти не спала. Это было видно по её рукам — они мелко подрагивали, когда она подносила ложку ко рту. Ребёнок кричал по ночам, ел плохо, свекровь не помогала — только цедила сквозь зубы, что в их роду детей растили молча и без жалоб.
Я зашёл к ним записать колыбельные — Лукерья сказала, что Дарья знает старинные, каких больше никто не помнит. Дарья пела, укачивая младенца, а я записывал. Голос у неё был чистый, мелодии — древние, незнакомые, с непривычными интервалами. Одну песню я запомнил особенно — в ней мать просила речную воду быть доброй к её ребёнку: «Водица-сестрица, не тронь моё дитятко, убаюкай да отпусти».
— Красивая песня. Почему мать просит воду? — спросил я, когда Дарья закончила.
Дарья опустила глаза:
— Здесь, у реки, вода — первая беда. Испокон веку дети в ней тонули. Потому и пели, чтобы задобрить.
Ефросинья, до этого молчавшая в углу, громко фыркнула:
— Не болтай лишнего, Дарька. Накличешь ещё.
Дарья замолчала. Я не настаивал — к тому моменту уже понял, что в этих местах некоторые темы считались опасными, и разговоры о них обрывали резко, без церемоний. Записал песню, поблагодарил и ушёл.
Уже на пороге я обернулся. Дарья стояла у окна, держа младенца на руках, и смотрела на реку. Ефросинья неподвижно сидела в своём углу и смотрела на Дарью. Что-то в этой сцене царапнуло меня — потом, лёжа без сна, я понял, что именно: свекровь смотрела на невестку с ребёнком так, как смотрят на заразу, проникшую в дом.
✦ ✦ ✦
А через два дня случилось то, что навсегда изменило мою жизнь.
Стояла жара. Даже в тайге, где обычно тянет прохладой от земли, воздух густел и давил. Лукерья сказала, что Дарья по вечерам купает ребёнка в медном корыте на заднем дворе — так здесь делали все матери. Речная вода прогревалась на солнце в деревянной кадке, потом разбавлялась колодезной, добавлялись травы — череда, ромашка. Обычное дело.
В тот день я лёг спать рано — на рассвете сосед обещал показать мне рыбное место. Не успел я как следует заснуть, как проснулся от крика. Не сразу понял — во сне или наяву. Выскочил на крыльцо. В сумерках люди бежали к дому Степана. Я — за ними.
Дарью нашли на заднем дворе. Она сидела на земле, прижимая к себе мокрое, неподвижное тельце, и раскачивалась из стороны в сторону. Рядом — опрокинутое медное корыто, по земле растеклась лужа. Дарья не кричала. Она издавала тихий, монотонный звук — не плач и не стон, а что-то утробное, животное. От этого звука мне стало хуже, чем от любого крика.
Ефросинья стояла на крыльце, сухая и прямая, как столб, и говорила ровным, бесцветным голосом:
— Уснула. В корыте мыла дитя и уснула. Я вышла — а оно уже в воде лежит. Лицом вниз. Посинело всё.
Знахарка Матрёна наклонилась к ребёнку. Потрогала шею. Приложила ухо к груди. Подняла голову и молча покачала ею. Староста Тихон шагнул вперёд, осторожно забрал тельце из рук Дарьи — та не отпускала, вцепилась, её пальцы пришлось разжимать.
Я стоял в трёх шагах и видел, что кожа младенца была не просто синюшной, как бывает у утопленников. Она приобретала на глазах тёмный, землисто-серый оттенок — будто вода вытянула из тела всю жизнь и заменила её чем-то иным. Рот был приоткрыт, и из него медленно, каплю за каплей, сочилась вода — мутная, с коричневатым оттенком. И тогда я посмотрел в глаза. Они были открыты — белёсые, без зрачков, без радужки. И в них стояла вода, как в двух крохотных колодцах.
Тихон молча стащил с гвоздя полотенце и, перекрестившись, завязал ребёнку глаза.
— Не глядите на него, — тихо, но твёрдо сказал он.
Отправились за отцом Серафимом. Лукерья, пришедшая следом за мной, увела меня за руку и усадила на лавку у ограды.
— Видел? — спросила она.
— Видел. Что с ним? Почему он такой?
— Вода забрала. Когда дитя тонет по недогляду, душа его остаётся в воде. Не к Богу уходит и не к дьяволу — в воде мается. Тело чернеет, глаза водой наливаются. Навьем тело становится. Нет страшнее смерти для младенца, чем в воде.
— Лукерья Ильинична, ребёнок просто захлебнулся. Мать уснула от усталости. Это трагедия, но…
— А ты поди скажи это воде, что из него каплет, — тихо перебила Лукерья. — Скажи глазам его, которые глядят на тебя из-под полотенца.
Я хотел возразить. Не смог. Народ тёмный, погряз в суевериях — зачем зря с ним спорить?
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
