⏮️ Предыдущие части повести:
Святой человек
От автора. Напомню: это не вымысел. Ко мне обратилась мать тринадцатилетнего мальчика — удушье и стенозы при каждом приезде бабушки, травля в школе, «две противоположности» в характере. Диагностика показала порчу, крадники, погостную сущность и тяжёлую личную карму из прошлого воплощения. Наложенное сняли за четыре месяца чистки, а карму сначала нужно увидеть — за что. Регрессивный просмотр по Хроникам Акаши вывел в Нижний Новгород, в начало девятнадцатого века. Это заключительная часть повести.
В четырнадцатой части в обитель без предупреждения приехала ревизия, и пропажа окладов и кубков открылась раньше, чем Савватий успел выкупить их у серебряника. Подозрение пало на Прохора, потому что он последним ходил в ризницу. Наместник мог спасти его, положив перед благочинным закладную записку, но сжёг её, чтобы вместе с окладами не открылись его карты, денежный ящик и тайная жизнь, и промолчал, когда мальчика увозили. Прохора били, судили и отправили с арестантской партией в Сибирь на поселение.
Прошёл год.
В начале лета из губернского правления опять пришла бумага о Прохоре.
Почту в обитель привозили по средам. Письмоводитель, молодой иеромонах с тихим голосом, разбирал её в канцелярии при наместнике: называл, от кого и о чём, и раскладывал по стопкам. На этой бумаге он запнулся, дочитал её про себя и молча подал через стол.
«…ссыльный Прохор, подкидыш, бывший послушник Предтеченской обители, следуя с партией из Тобольска к месту поселения, сего апреля бежал с этапа и, будучи на другие сутки настигнут конвойными, при задержании от удушения помер, почему и взыскание с него в пользу означенной обители за похищенное серебро прекращается».
Взыскания обитель просила ещё в начале дела, так полагалось. Прошение подписывал наместник, среди других бумаг, которые ему тогда подавали одну за другой, и с тех пор о нём не вспоминал.
Он прочёл бумагу один раз и положил на стол. Письмоводитель ждал, держа перо над книгой входящих.
— Дай, — сказал Савватий.
Он придвинул книгу к себе и вписал своей рукой: из губернского правления, о смерти ссыльного Прохора, к сведению. Строка вышла не длиннее соседних. Над ней стоял ответ лесничего о дровах, под ней письмоводитель потом впишет счёт от свечника.
Отпустив письмоводителя, он остался в канцелярии один и снова взял бумагу.
Бежал он, конечно, сюда. Куда ещё бежать ссыльному подкидышу, у которого на всём свете одна изба на Кудьме да одна обитель, где он спал в сенях у батюшки на лавке? Через всю Сибирь, пешком, без паспорта, к воротам, у которых его год назад увели под локоть. Пришёл бы весь оборванный, встал бы при народе и опять спросил бы, почему батюшка молчит.
Он не дошёл, и в Савватии от этого стало тихо и просторно. Год он жил с тем, что где-то на свете есть человек, который знает про ризницу. Знал ещё кунавинский серебряник Лыков, но Лыков раскольник, за церковное серебро в закладе сел бы в острог сам, и с Лыковым было спокойно. Мальчик был другое дело: он знал и любил, а такой может прийти. Теперь прийти было некому, и спросить тоже.
Это тихое и просторное он узнал сразу: с ним годами приходили на исповедь вдовы. Шёпотом, под епитрахилью, они каялись, что в первую минуту у мужниного гроба им стало легко, и плакали от этого сильнее, чем от самой смерти. Он говорил им: это не грех, это немощь, Господь видит сердце. Теперь он сказал это себе, теми же словами, и слова подошли.
Бумагу он подшил в дело о ризнице и завязал тесёмки.
Вечером за трапезой он поднялся, и чтец замолчал.
— Отцы и братия, — сказал наместник. — Пришло известие, что бывший послушник наш Прохор преставился в Сибири. Что он кому сделал худого, простите ему. Помяните в молитвах раба Божия Прохора.
Братия перекрестилась. Кто-то из стариков вздохнул. Отец Герасим положил ложку, перекрестился широко, от лба до пояса, и сказал соседу вполголоса, но так, что слышал весь его конец стола:
— Бог его рассудил.
Наместник сел. Чтец отыскал пальцем строку в Прологе и стал читать дальше.
✦ ✦ ✦
В город он поехал на той же неделе. Сказать Пелагее Фёдоровне должен был он: бумага пришла в обитель, и узнать ей больше было не от кого. Так он себе и объяснил, садясь в дрожки. А ещё в доме за Печёрами он не был больше года, и ему туда хотелось.
Возницу он оставил на площади. Калитка была не заперта, в окне горел свет.
В доме всё стояло как было: стол, лавка, кровать за занавеской, образа в углу. Он снял рясу, повесил её на гвоздь у двери и остался в подряснике. Пелагея Фёдоровна сидела у стола и смотрела, как он вешает.
— Долго ж ты был занят, Дмитрий Терентьич, — сказала она.
Тимофей дважды приходил к воротам обители с рыбой, которой никто не заказывал, и оба раза ему отвечали, что отец наместник занят.
Он сел напротив. Говорить с матерями он умел: сколько их прошло через его исповедь, и с каждой он знал, с чего начать и где остановиться. Он начал издалека, негромко, как начинал всегда, но она смотрела на него прямо, не мигая, и он сказал сразу:
— Прохор преставился. Бежал с этапа, догнали. При поимке помер.
Она не шевельнулась. Руки её, как всегда в чернилах, лежали на скатерти.
— Господь даде, Господь отъят, — сказал он. — Яко Господеви изволися…
— Не надо, — сказала она. — Я тебе не купчиха на исповеди. Где схоронили?
— Не пишут.
Она кивнула и больше об этом не спрашивала. Потом сказала:
— Я его провожала. Когда партию из острога выводили. Там купчихи стоят у ворот, арестантам калачи подают, и я встала. Тимофей узнал, в какой день. Его я сразу увидела — голова светлая, в сером халате, с мешком. Подала ему калач и рубль серебром. Он взял, посмотрел на меня и узнал. «Спаси Господи, Пелагея Фёдоровна». Поклонился и пошёл. Больше я ничего не могла. Кто я ему? Барыня с ловель.
Он слушал и смотрел на её руки.
— А ты? — спросила она. — Ты-то что мог, то сделал?
— Я молился за него. Каждую обедню вынимал за него частицу.
— Ты одно слово мог сказать, — сказала она. — «Не он». Больше ничего. Тебе бы поверили. Тебе весь город верит.
Он молчал. Она не знала, куда повело бы это слово. Скажи он благочинному «не он» — Аполлос повернул бы на пальце перстень и спросил бы: а кто же, отец наместник? Ключи от ризницы были у двоих, и один из двоих — слепой старик. Объяснить ей это было нельзя, не рассказав всего остального.
— Ты не знаешь, Пелагея Фёдоровна, — сказал он.
— Не знаю, — сказала она. — И знать не хочу.
Она встала, подошла к двери и сняла с гвоздя его рясу. Подержала в руках и подала ему.
— Надевай, отец наместник. Тимофея я к тебе больше не пошлю, и ты сюда не ходи.
Он надел рясу, перекрестился на образа и вышел. Засов за ним она задвинула сама: он слышал его уже с улицы.
✦ ✦ ✦
Исповедовался он, как и все эти годы, у отца Гедеона. Старик к тому времени оглох совсем и почти не видел, но чин знал наизусть и вычитывал его без запинки. В субботу вечером, накануне своей череды служить, наместник пришёл к нему в келью и встал перед аналоем, на котором лежали крест и Евангелие. Гедеон начал громко — себя он уже не слышал:
— Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое: не усрамися, ниже убойся, и да не скрыеши что от мене… Аз же точию свидетель есмь.
Савватий назвал то немногое, что называл ему всегда. Гедеон кивал, склонив голову к плечу. Он не слышал ни слова и кивал, потому что знал: духовный сын говорит.
Наместник кончил и не отходил от аналоя.
«Аз же точию свидетель есмь». Слушает Христос, а иерей только свидетель. Свидетель этот не слышит ничего, а Тот, Кто слушает, знает всё и так. Значит, сказать можно всё до конца, и ни одна душа на земле этого не узнает. Сказать — и старик прочтёт над ним разрешительную молитву, и всё будет сделано по чину.
И в ту же минуту он знал другое, потому что сам этому учил: покаяние — это когда человек, сказав, идёт и делает иначе. Покаяться значило бы в понедельник поехать к благочинному и положить перед ним всё: карты, ящик, дом за Печёрами, малую кладовую, заклад у Лыкова, сожжённую записку. Вернуть мальчику честное имя, хотя бы мёртвому. Уйти из наместников, а может быть, и из обители. Старый настоятель Иона был совсем плох, и настоятельское место было уже почти его. Всё это он увидел разом, целиком, и увидел, что не сделает ничего из этого. И что Бог это тоже видит.
Он всё-таки сказал. Наклонился к старику, к самому его глухому уху, и сказал тихо:
— Серебро из ризницы я взял, отче. Сам. А на мальчика показали, и я промолчал. Сын он мне был. Своего сына я погубил.
Гедеон покивал.
— Бог простит, чадо, — сказал он.
Он накрыл наместнику голову епитрахилью и стал читать громко, на всю келью:
— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Савватие, вся согрешения твоя: и аз, недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих…
Под епитрахилью было темно и тепло, пахло ладаном и старым полотном. Савватий стоял, наклонив голову, и слушал, как над ним читают слова, которые он сам читал над другими. Потом поцеловал крест и Евангелие, поцеловал старику руку и вышел.
Через двор он шёл легко, почти молодо. Он знал, что это была не исповедь, и лёгкость от этого знания не проходила. За ней он и приходил.
Наутро он служил обедню и причащался.
✦ ✦ ✦
Всё, ради чего он промолчал у ворот, пришло к нему в свой срок, и больше ничего отдавать за это не пришлось.
Иона отошёл на другую осень. Умер он в своём кресле у окна. Наместник читал над ним отходную, и старик, давно ничего не слышавший, смотрел ему в губы и шевелил своими вслед, пока мог.
К Рождеству пришёл указ: наместнику Савватию быть настоятелем Предтеченской обители, с возведением в сан архимандрита. Митру на него возлагал в городском соборе владыка, а купечество поднесло к этому дню новый посох, серебряный.
Старый казначей Аркадий к тому времени умер, и казначеем настоятель поставил отца Герасима. Герасим носил ему денежный ящик и книгу по первому слову и ни о чём не спрашивал: настоятелю виднее, на какие нужды брать. А нужды были прежние: к подрядчику Кочетову, когда после ужина распечатывали колоду, он подсаживался, как и раньше.
Келейником он взял старого монаха, который спал в сенях на лавке крепко, до самого благовеста. В малую кладовую под своими покоями настоятель спускался теперь, когда хотел, и возили туда больше прежнего. Каяться к нему ездили уже сыновья тех купцов, что ездили когда-то к наместнику. Грехи у сыновей были свои, а везли они то же, что отцы: балык, наливки, копчёное, — и тоже будто бы на братию, и тоже к ночи.
Выносные иконы Предтечи и Тихвинской Богородицы на другой год одели в новые оклады. Деньги собрал город по подписке, жалея обитель, которую обокрал неблагодарный подкидыш. На летнем крестном ходе настоятель шёл за этими иконами с крестом в руках, и народ по обе стороны дороги опускался на колени.
Манифест о воле пришёл великим постом. Читать его велено было в храмах, после обедни, при народе, и в Предтеченской читал сам настоятель. Мужики из подгородных сёл стояли впереди, шапки в руках. На последних словах — «осени себя крестным знамением, православный народ» — весь храм, от амвона до паперти, перекрестился разом, и многие плакали. После службы старик из-под Кстова протолкался к настоятелю, поймал его руку и поцеловал.
— Дожили, батюшка, — сказал он. — Твоими молитвами дожили.
Так прошли годы. Он оставался таким, каким его знал город: худым, тихим, ровным. Всё шло через него, и никто ни о чём его не спрашивал. Этого он и хотел.
✦ ✦ ✦
На Благовещение, великим постом, в настоятельской накрыли праздничный стол. В этот день по уставу разрешается рыба, и после литургии настоятель звал к обеду почётных гостей: купцов-вкладчиков, городского голову, старого подрядчика Кочетова, который когда-то строил обители колокольню. Осетра к празднику прислали с Нижнего базара, и повар Силуан, давно седой, разделывал его сам.
Настоятель сидел во главе стола, худой, прямой, в чёрном клобуке. При людях он ел мало и медленно. Осетрины он положил себе самый малый кусок, и гости это видели.
Кочетов поднялся с рюмкой — на Благовещение разрешается и вино — и стал говорить. Про обитель, про холерный год, которого город не забыл, про то, что есть ещё на Руси молитвенники, чьим постом и молитвой стоит земля. Говорил он долго, громко, от души. Все повернулись к нему, и настоятель опустил глаза: он всегда опускал их, когда его хвалили.
В эту минуту на него никто не смотрел. Рука его взяла с блюда кусок побольше, и он проглотил его быстро, почти не жуя. Так он ел по ночам в кладовой: стоя, торопясь, прислушиваясь к лестнице.
Кусок встал в горле.
Он хотел кашлянуть, и кашля не вышло. Первым увидел отец Герасим: лицо настоятеля потемнело, рука пошла к вороту. Герасим вскочил, опрокинув рюмку. Кочетов замолчал на полуслове. Настоятеля подняли из-за стола, трясли за плечи, Кочетов бил его тяжёлой ладонью между лопаток, раз, другой, третий, и после третьего удара кусок вылетел на скатерть.
— Слава Богу, — сказал кто-то.
Господь не попустил, успел подумать настоятель, и тут понял, что воздуха нет по-прежнему. В горле осталась кость — обломок жучка, костяной бляшки, какие сидят у осетра по хребту. Силуан, разделывая, не дочистил кусок. От ударов обломок ушёл глубже и встал поперёк.
Его опять трясли и били по спине. Герасим пытался достать пальцами. Кто-то побежал за доктором, хотя до города было шесть вёрст. Кто-то из купцов читал «Отче наш», сбиваясь и начиная сначала.
Он ещё видел их: красное лицо Кочетова, белое лицо Герасима совсем близко, лампаду перед образом Благовещения. Правая рука его поднялась, повисела в воздухе над столом и упала на скатерть.
Через несколько минут он затих.
✦ ✦ ✦
Отпевал его владыка. Народу пришло столько, что двор обители не вместил, и люди стояли за оградой, на берегу, до самой воды. До могилы гроб несли на руках купцы. Похоронили настоятеля у алтарной стены Предтеченского храма.
Гости того обеда рассказывали потом по городу, что настоятель умер как праведник: за праздничной трапезой, среди людей, и перед самой кончиной поднял руку — благословить.
К лету с его могилы уже брали землю в узелки — от болезней. Отец Герасим водил к алтарной стене богомольцев и рассказывал. Как настоятель держал пост и свою долю за трапезой отдавал братьям. Как в холеру не запер ворот. Как взял из деревни подкидыша, выучил грамоте, держал при себе в сенях, а тот обокрал ризницу, и настоятель простил его и поминал на каждой обедне до самой своей кончины.
Богомолки плакали и крестились на алтарную стену.
— Святой человек был, — говорил Герасим.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
