⏮️ Предыдущие части повести:
Холера
От автора. Напомню: это не вымысел. Ко мне обратилась мать тринадцатилетнего мальчика — удушье и стенозы при каждом приезде бабушки, травля в школе, «две противоположности» в характере. Диагностика показала порчу, крадники, погостную сущность и тяжёлую личную карму из прошлого воплощения. Наложенное сняли за четыре месяца чистки, а карму сначала нужно увидеть — за что. Регрессивный просмотр по Хроникам Акаши вывел в Нижний Новгород, в начало девятнадцатого века.
В десятой части Савватий, уже наместник, оставил себе ключ от малой кладовой под настоятельским корпусом и прятал там снедь, наливки и вино, которые тайком везли ему исповедники, — чтобы по ночам есть и пить, пока при братии держал строгий пост. Наезжая в город по делам новой колокольни, он ночевал у подрядчика Кочетова, где после ужина играли в карты на серебро. Савватий присоединился к игре, хотя обещал Пелагее Фёдоровне на серебро не садиться.
Сын Савватия и Пелагеи, Прохор, рос на Кудьме у вдовы рыбака Марьи и считался подкидышем. Шёл ему уже десятый год.
Холера пришла в Нижний в сорок восьмом году, в самую жару, с низовых пристаней, откуда приходило в город всё — и соль, и рыба, и арбузы, и новости, и зараза. Умирали быстро и некрасиво: человек утром стоял на базаре, торговался за лещей, а к вечеру его выносили на рогоже, и соседи, которые утром торговались рядом, отворачивались и крестились.
Кто мог, уезжал — в деревни, к родне, куда угодно, лишь бы подальше от реки. По городу пошёл слух, что у Предтечи холера не берёт, и слуху поверили сразу: надеяться больше было не на что. В обитель потянулись пешком и на лодках: купеческие жёны с детьми и узлами просились в странноприимный дом, из подгородных деревень везли на телегах больных, укрытых от солнца мокрым холстом.
Другие обители в такую пору запирали ворота, и никто бы их за это не осудил. Савватий запирать не велел. Глухой Иона прочитал об этом на листке, пожевал губами и перекрестился — то ли благословил, то ли просто по привычке.
Наутро наместник собрал братию во дворе. Говорил он недолго и никого не уговаривал: называл имя и дело, и названный шёл делать. Хозяин он был прирождённый и братию знал давно и насквозь — кто силён, да ленив, кто слаб, да совестлив, кто при виде крови валится с ног, а кто, наоборот, делается спокоен. Знание это копилось в нём годами, за трапезами, службами и работами, и теперь пригодилось всё разом.
Повару Силуану, человеку большому и медленному, достались котлы: день и ночь греть воду, калить кирпичи больным под ноги, держать наготове уксус. Котлы Силуан любил и считал делом серьёзным, почти священным. Молодые и крепкие носили больных.
Старый отец Гедеон, который уже был туг на ухо и слаб глазами, но Псалтирь знал наизусть от первого стиха до последнего, сел читать над покойниками и читал без перерыва, не сбиваясь, и голос его от этого только крепнул.
Хуже всех пришлось молодому иеромонаху Мелетию. Руки у него тряслись так, что он не мог удержать ковша, и он стоял у стены, белый, молился и никому не был нужен. Наместник поставил его к воротам принимать и разводить — здоровых в странноприимный дом, больных в старую хлебню за оградой. Через неделю Мелетий уже сам таскал больных с телег, и руки у него больше не тряслись. Братии он потом говорил, что страх из него выгнал отец наместник, поставив его тогда к воротам.
Хоронили в тот же день, за оградой над оврагом, в извести, а платье жгли. Вино из малой кладовой, записанное в книгу церковным, наместник велел греть с перцем и поить больных.
Среди крика и суматохи он говорил всё так же ровно и тихо, и люди от его голоса переставали метаться. Каждая бочка извести, каждый гроб и каждый ковш уксуса были у него на счету, и ничего не кончалось вдруг, в самую нужную минуту. Скоро обитель, куда каждый день везли умирающих, жила по заведённому порядку — страшному, но всё-таки порядку.
Спал он днём, урывками, по часу, на лавке в хлебне, а ночами исповедовал. Умирающие каялись торопливо, путая грехи, перескакивая с детских на вчерашние, и многие не успевали договорить. Всё лето за ним ходил с фонарём Гриша, человек тихий и преданный, и спал на пороге хлебни, свернувшись, чтобы быть под рукой, если позовут.
✦ ✦ ✦
В первую холерную неделю в городе умер хлебник Зуев. Амбары на Нижнем базаре он держал на паях с Макаром Спиридоновичем Вострецовым. Умер он, как умирали все в то лето: с утра скрутило, к ночи не стало. Врач записал холеру, и похоронили Зуева в тот же день, в извести.
Через две недели жена Вострецова привезла в обитель его самого.
Он лежал в хлебне у стены на соломе, синий, с запавшими глазами. Когда наместник наклонился к нему с епитрахилью, Вострецов ухватил его за рукав и заговорил сипло, быстро, глотая слова:
— Зуева я, отче. Мышьяком. Что в амбаре от крыс держим. В квас ему… Он паи забрать хотел. Все думали — холера. А теперь она меня самого…
Савватий слушал. У аналоя ему каялись в поджогах, в подложных векселях, в чужих жёнах. Про убийство ему говорили впервые.
— Каешься?
— Каюсь… Каюсь, отче…
Он накрыл голову Вострецова епитрахилью, прочёл отпущение и вышел на воздух.
За дверью хлебни у него самого свело живот — резко, под грудью. Он встал у стены и ждал. Гриша с фонарём шагнул было к нему; Савватий махнул рукой: ступай.
Как это начинается, он знал лучше любого лекаря: за лето он видел это сотни раз. Сперва схватывает живот, потом стынут руки, потом синеют ногти, и к вечеру всё кончено. Всё лето смерть ходила вокруг него, и он смотрел на неё со стороны, на других. Теперь она подошла к нему самому, и он стоял у стены хлебни и слушал, что делается у него внутри.
Если к утру он сляжет, исповедать его будет некому. Иона глух и давно ничего не разбирает. Отец Гедеон, у которого он исповедовался много лет, слышит через слово, и Савватий называл ему только то, чего не жалко было назвать: раздражался, ленился на правиле, осуждал братию. Остального он не говорил никому. Полгорода несло ему свои грехи, он накрывал их епитрахилью и отпускал, а его собственные так и лежали в нём, ни разу никому не названные: Пелагея Фёдоровна, мальчик на Кудьме, ночи в кладовой, серебро на столе у Кочетова. С ними он и пойдёт, если пойдёт сейчас, и никто над ним не прочтёт отпущения, потому что никто о них не знает.
Он попробовал молиться. Слова пришли сами — те же, что он читал этой ночью над Вострецовым и над десятками других, — и прошли мимо, как проходили мимо все эти годы. Сказать Богу от себя ему оказалось нечего.
И тогда он подумал о ключе с круглой головкой в ящике своего стола. Сляжет он — ключ возьмёт Силуан, потому что масло к лампадам отпускать больше некому, спустится в малую кладовую и увидит бутыли с наливкой под бумажками «масло лампадное».
Он постоял, пока не отпустило. Под утро он вспомнил, что со вчерашнего обеда ничего не ел. Малой кладовой надо было распорядиться, пока жив, и исповедаться по-настоящему тоже.
Утром, войдя в хлебню, он сразу посмотрел к стене. Синева с лица Вострецова сошла, и сам он был тёплый, а у кого к утру возвращалось тепло, тот поднимался, — это Савватий узнал за лето. Вострецов увидел наместника, отвёл глаза к стене и так и лежал, пока тот не ушёл к другим.
Ночью этот человек отдал свою тайну Богу, думая, что умирает. Бог его поднял, а тайна осталась у наместника.
После Успенья холера ушла. Над оврагом остался длинный ряд свежих крестов, из братии легли двое.
✦ ✦ ✦
Когда прошла неделя, а за ней другая, и в хлебню больше никого не привезли, наместник велел закладывать на Кудьму, хотя ездил он туда обычно позже, по осени.
Помещик с Кудьмы, умирая, завещал обители свой лес. С тех пор Савватий каждый год сам ездил смотреть, какие деревья пойдут зимой в рубку, а оттуда шёл берегом к Марье, у которой рос его сын.
В первый такой приезд мальчик уже бегал, но, увидев в дверях чёрного и высокого, спрятался за её юбку. Савватий положил на лавку городецкий пряник и до самого ухода говорил с хозяйкой, не оборачиваясь и слушая, как за спиной шуршит половик и как пряник снимают с лавки.
Через два года Прошка сам выбежал ему навстречу и сложил ладони ковшиком: «Благослови, батюшка».
Лицо у мальчика было материно, скуластое, а руки — отцовские, узкие, с длинными пальцами.
Потом была азбука, и деревенский дьячок, которому Савватий платил, чтобы учил мальчика грамоте, и имя «Прохор», написанное его рукой на обороте азбуки, — мальчик, рассказывала Марья, весь вечер обводил его пальцем.
В этот раз Прошка, вытянувшийся за лето, как всегда выбежал ему навстречу к берегу и поклонился. Марья, увидев наместника, заплакала: холера взяла на Кудьме троих.
Вечером, когда мальчик уснул на печи, Марья сказала:
— Когда заберёте-то его, батюшка? Я летом думала: помру — куда он? По чужим людям? — Она помолчала и сказала тише, не поднимая глаз: — Вы ведь ему, чай, не чужой.
Кто мать, Марья знала: мальчика она приняла из рук Пелагеи Фёдоровны. Та исправно платила за него, а с годами, когда разговоры улеглись, стала и сама наезжать на Кудьму — будто посмотреть свои ловли — и всякий раз подолгу засиживалась у Марьи в избе. Кто отец, оставалось тайной. Но батюшка каждый год приезжал, возил пряники и смотрел на мальчика так, как чужие не смотрят, и Марья робко думала своё, сама себе не очень веря.
Савватий посмотрел на печь. Мальчик спал, раскинув руки.
— Когда подрастёт, — сказал он.
✦ ✦ ✦
Казна обители за лето опустела: известь, гробы, хлеб для бежавших из города, свечи, холст — всё покупали на свои, а благодетели, кто остался жив, ещё не опомнились.
В сентябре Савватий поехал к Вострецову сам. Возницу он оставил на Благовещенской площади, чтобы никто не видел его дрожек у чужих ворот, а до дома на Ильинке дошёл пешком.
Вострецов принял его в зале. После холеры он так и не поправился: сюртук висел на нём мешком, лицо было серое, и руки он всё время прятал, то за спину, то под стол. С тех пор как встал на ноги, он жил с тем, что наместник знает. Тайна исповеди — дело святое, это Вострецов знал и твердил себе по ночам, и всё равно лежал и вспоминал, что говорил тогда в хлебне, и не мог вспомнить всего, и от этого было хуже, чем если бы помнил. Увидев наместника у себя на пороге, без зова, он похолодел.
Он засуетился: усадил гостя в лучшее кресло, под образа, сам сел напротив, потом встал, кликнул жену, велел самовар, а когда она внесла его, выслал её и дверь притворил сам. Говорил он много и всё не о том — о ценах на рожь, о том, что на Нижнем базаре после холеры половина лавок стоит заколоченная, что сам он, слава Богу, отлежался, доктор говорит, сердце крепкое. И вдруг, посреди этого, с коротким смешком:
— В жару, сказывают, я всякое молол. Жена говорит, и вас, отче, не признавал.
Савватий промолчал и посмотрел на Вострецова спокойно и прямо, и Вострецов под его взглядом смешался и замолчал.
— Бог вас поднял, Макар Спиридонович, — сказал Савватий.
— Бог да ваши молитвы, отче.
Тогда Савватий заговорил об обители, ровно, как говорят о хозяйстве: сколько приняли в странноприимный дом, сколько схоронили, по скольку извести уходило за день, что из братии легли двое, что казна пуста до весны. Вострецов слушал и кивал, всё чаще, и не понимал, к чему это, пока Савватий не сказал:
— Хоронили в тот же день, в извести, и никто не разбирал, кто от чего помер. Компаньона вашего, Зуева, царство ему небесное, так же схоронили.
Вострецов поднял на него глаза и сразу опустил.
Он понял всё, и первым, странное дело, пришло облегчение. Раз наместник заговорил о казне, значит, пришёл он не с полицией. Вострецов понял, к чему клонит отец Савватий: всю жизнь он торговал и знал, что у молчания тоже есть цена. Следом за облегчением поднялась в нём злоба, тяжёлая и бессильная, на этого тихого человека в клобуке, который сидел под его образами и знал про него то, чего не знала жена. Злобу он спрятал, как прятал руки.
— Сколько? — спросил он.
— Пятьсот серебром, на нужды обители. Обитель за вас помолится.
Сумма была большая. Вострецов помолчал, будто прикидывал, и сказал, что сразу столько не соберёт: двести сейчас, остальное к Рождеству. Он вышел в другую комнату и вернулся с деньгами. Пересчитал их при наместнике, по одной бумажке, медленно, слюня палец, и положил на стол — так он всю жизнь отсчитывал мужикам за хлеб, и так ему было легче.
Потом он налил чаю, сам, не позвав жены, и поставил чашку перед наместником. И посмотрел. Оба помнили, в чём Зуеву подали мышьяк, и Вострецов смотрел, возьмёт наместник чашку или нет, и сам не знал, чего ему хочется больше — чтобы тот выпил или чтобы побоялся.
Савватий понял и этот взгляд. Покажи он страх — и с этого дня бояться пришлось бы уже не Вострецову. Он взял чашку и выпил до дна, не торопясь, и перевернул её на блюдце. Вострецов долго смотрел на перевёрнутую чашку. Этот человек его не боялся и, видно было, бояться не станет никогда, и что-то в Вострецове в эту минуту сдалось окончательно.
В сенях, провожая наместника, он сказал, не поднимая глаз:
— Мало ли что человек при смерти скажет, отче.
— Мало ли, Макар Спиридонович, — согласился Савватий и благословил его.
Вострецов наклонился и поцеловал ему руку.
В тот же вечер двести рублей легли в денежный ящик обители, и казначей Аркадий записал их вкладом от доброхотного дателя: имени Вострецова наместник писать не велел.
✦ ✦ ✦
Через неделю Савватий в первый раз взял из этого ящика — на подарок Пелагее Фёдоровне. Ключ от него был у Аркадия и у наместника. Остальные триста Вострецов принесёт к Рождеству, тогда и взятое ляжет обратно.
У ювелира Ремизова на Рождественской он купил золотые часики на цепочке.
Пелагея Фёдоровна всю холеру просидела у себя за Печёрами, и Бог её миловал. Золотой браслет, который он подарил ей когда-то, она носила не снимая. Виделись они в первый раз с весны. Часики, ещё тёплые от его кармана, она долго держала на ладони закрытыми, потом открыла, поднесла к уху и послушала, как они идут. Складка между бровей, с которой она торговалась на пристани, разгладилась. Она положила ладонь поверх его руки и сказала негромко:
— Балуешь ты меня, Дмитрий Терентьич.
Цепочку она надела тут же, при нём, и весь вечер то и дело трогала часики пальцами, будто проверяла, на месте ли.
✦ ✦ ✦
Осенью в городе рассказывали, что наместник Предтеченской всё лето не ложился, сам носил холерных и сам закрывал им глаза, и рассказывали это купеческие жёны, пересидевшие мор в странноприимном доме.
К нему поехали издалека — из Семёнова, из Костромы, из Казани, — у ворот спрашивали отца Савватия и ждали его с утра.
Однажды, когда он шёл двором от обедни к себе, баба из-под Костромы, в лаптях, упала перед ним на колени прямо в грязь и поймала губами край его рясы. Савватий благословил её, не останавливаясь, и пошёл дальше, а она так и стояла на коленях, пока он не скрылся в дверях.
Иона к тому времени из покоев почти не выходил и подписывал всё, что ему приносили, не читая.
После Покрова приехал благочинный, архимандрит Аполлос, сухой, быстрый, с перстнем на пальце, — смотреть, как обитель пережила холеру.
Два дня он сидел в настоятельской над книгами: казначейской, келарской и книгой малой кладовой. Савватий стоял у него за локтем и подавал нужный лист прежде вопроса. Сходилось всё, до последней бочки извести.
— Вина церковного много ушло, — сказал Аполлос.
— Больных поили, отче. Горячим, с перцем.
Аполлос кивнул и перевернул лист.
Обедали в настоятельской. Иона вышел к столу и сел во главе. Силуан подавал стерляжью уху, пироги с визигой, грузди, кашу, кисель, мёд в сотах. Савватий взял ломоть хлеба и полполовника ухи.
— А вы что же, отец наместник? — спросил Аполлос.
— После холеры не идёт, отче.
Аполлос повернул на пальце перстень, посмотрел на наместника и спросил, много ли богомольцев стало ходить в обитель после холеры.
Ночью, когда благочинный уснул в гостевых покоях, Савватий спустился из нижних сеней в малую кладовую.
На Покров помещик Заботин, который возил наместнику наливки, привёз окорок в холстине, копчёный, свиной, и сказал в сенях, что после холеры, по слову доктора, всем, кто ходил за больными, силы надо поддерживать мясным. На холстине была бумажка: «воск».
Мяса Савватий не ел с тех пор, как мальчишкой пришёл в обитель.
Он снял окорок с крюка под сводом, положил на крышку бочки с маслом и отрезал ломоть, тонкий, с белым краем сала. Сел на ящик с ладаном и ел медленно, долго держа каждый кусок во рту.
Холера его миновала. Жуя, он думал, что раз Бог оставил его в живых, значит, и спросит с него не строже, чем с других.
Утром Аполлос уезжал. Савватий подошёл к возку под благословение. Благочинный благословил его и сказал уже из возка:
— В городе вас святым называют, отец Савватий. Я владыке так и доложу.
🤞 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
