Кота звали Тишка. Хотя на улице его, конечно, никто так не называл. На улице у него вообще не было имени — только серая свалявшаяся шкурка, торчащие рёбра и глаза, в которых давно погасло всё, кроме голода.
А когда-то у него было имя, миска с облупившейся надписью «Тихон» и старик, от которого пахло корвалолом и варёной картошкой.
✦ ✦ ✦
Пётр Васильевич жил на первом этаже хрущёвки, в однокомнатной квартире с окнами во двор. Квартира была маленькая и тесная, но чистая — он каждое утро протирал пол влажной тряпкой, потому что Нина, покойная жена, терпеть не могла пыли, и за двадцать лет привычка вросла в него, как корни в землю. Нины не стало шесть лет назад. Инсульт, скорая, три дня в реанимации, потом тишина. После неё остались занавески с маками, которые он так и не поменял, банка с пуговицами на подоконнике и запах её духов в шкафу.
Дети — а точнее, племянники Нины, которых он по доброте душевной считал своими, — звонили раз в полгода. Зинаида спрашивала про здоровье, но так, что было понятно: не здоровье её интересует, а квартира. Однажды она прямо сказала: «Дядь Петь, вы бы дарственную оформили, а то мало ли что, потом по судам затаскают». Он положил трубку и долго сидел на кухне, глядя в стену. Потом накапал себе корвалола в гранёный стаканчик — тот самый, из которого Нина когда-то пила кефир на ночь, — и сказал вслух, в пустую квартиру: «Ну и ладно. Ну и пусть».
Тишка появился случайно. Октябрь, дождь, за мусоропроводом на первом этаже пищит что-то маленькое и мокрое. Пётр Васильевич наклонился, кряхтя и хватаясь за колено, достал из-за трубы комок серой шерсти с глазами — и принёс домой. Вымыл в раковине жидким мылом, завернул в вафельное полотенце и посадил на колени. Котёнок дрожал, но не царапался. Смотрел снизу вверх, часто-часто моргая.
«Ну вот, Тихон, — сказал Пётр Васильевич. — Будем с тобой вдвоём коротать.»
Так и коротали — двенадцать лет. Утро начиналось одинаково: Пётр Васильевич вставал в шесть, шаркал на кухню, ставил чайник, а Тишка уже сидел у своей миски и смотрел на него с таким выражением, будто не ел неделю, хотя ел вчера вечером. Старик открывал банку дешёвых консервов «Васька», с рыбой — накладывал в миску, а себе резал хлеб и колбасу. Они завтракали одновременно, каждый над своей тарелкой, и это была самая мирная часть дня. Потом Пётр Васильевич садился к телевизору, а Тишка запрыгивал ему на колени, утыкался носом в ладонь и слушал, как под фланелевой рубашкой тяжело, с перебоями, стучит большое уставшее сердце. Старик пах корвалолом, хозяйственным мылом и чуть-чуть — табаком, хотя бросил курить десять лет назад.
По вечерам они разговаривали. То есть говорил Пётр Васильевич, а Тишка слушал. Про Нину, про завод, где когда-то работал фрезеровщиком, про то, как в семьдесят восьмом ездили в Гагры, и Нина обгорела в первый же день, а он мазал ей спину сметаной, и она смеялась. Тишка не понимал слов, но понимал интонацию. Когда голос старика дрожал, кот тёрся щекой о его запястье. Этого было достаточно.
Однажды октябрьским утром Пётр Васильевич надел серое пальто, проверил карман — кошелёк, ключи — взял авоську и сказал: «Тишка, я за хлебом. Жди.» И ушёл.
Тишка ждал. День, два, три. Миска опустела. Вода в поилке высохла. Он лизал капли из-под подтекающего крана на кухне, а есть было нечего. На четвёртый день пришли чужие люди с ключами.
Те самые племянники — Зинаида и её муж, мордатый Геннадий. Зинаида была в чёрном платке, но глаза у неё были сухие и деловитые. Они ходили по квартире, открывали шкафы, заглядывали в ящики. Зинаида нашла сберкнижку в тумбочке, под стопкой газет, и обрадовалась — коротко, по-птичьи вскрикнула и тут же поджала губы, словно устыдилась. Геннадий стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, и прикидывал, во сколько встанет ремонт. «Линолеум надо выдрать сразу, — говорил он. — И обои. И унитаз. Унитаз — это первое дело.»
Тишка вышел из-под кровати, где просидел все четыре дня, и потёрся о ногу Зинаиды.
«Убери его, — сказала она мужу, отдёрнув ногу, будто к ней прикоснулась крыса. — Воняет всё, господи, кошатиной, хоть противогаз надевай.»
Геннадий взял Тишку за шкирку — грубо, как берут мешок, — вынес на лестничную площадку, спустился вниз и выставил у подъезда на мокрый асфальт. «Кыш, — сказал он, закуривая. — Топай давай. Дядя Петя за тобой уже не придёт.»
Тишка не понял. То есть понял, что его вынесли, но не понял — зачем. Он сел у двери подъезда и стал ждать. Ждал до темноты, потом ещё ночь, потом ещё одну. Шёл дождь, потом перестал, потом пошёл снова. На третий день дверь подъезда открылась, и незнакомая женщина со шваброй замахнулась на него: «Пошёл отсюда! Развели антисанитарию!»
Тишка побежал. Сперва через двор, потом вдоль дороги, потом куда-то через пустырь, и когда остановился — не узнал ничего вокруг и понял, что потерялся. Ему было двенадцать лет. Для кота — старость. Для бездомного кота — приговор.
✦ ✦ ✦
Два года — это вечность для бездомного кота. Два лета, которые кончались слишком быстро, и две зимы, каждая из которых могла стать последней. В первую зиму он ночевал в подвале жилого дома, грелся у трубы отопления и ел то, что находил в мусорных баках. Во вторую зиму трубу заварили, подвал заперли, и Тишка перебрался на автобусные остановки.
Остановка — это почти дом. Крыша, три стены, скамейка. Если повезёт — безветренный угол, в котором можно свернуться калачиком и задремать. Иногда добрые руки протягивали кусочек колбасы или сосиски. Иногда — чаще — прилетал пинок или шипящее «кыш, пошёл!». Однажды мальчишка лет десяти бросил в него палкой и попал по спине — не сильно, но обидно, а его мать стояла рядом и даже не сказала ему ничего, только поморщилась, будто кот был виноват, что существует.
Тишка научился не мяукать, не просить и не жаловаться. Он просто садился в углу, смотрел на людей снизу вверх и ждал. Иногда в его жёлтых глазах проскальзывало что-то похожее на вопрос — может быть, он спрашивал: «Ты — мой?» — но никто не хотел отвечать.
Но в тот октябрьский вечер даже молча сидеть не получалось. Ветер переменился, подул с севера и принёс такой холод, что казалось — зима решила прийти за одну ночь. Дождь швырял горизонтально, косыми ледяными плетьми, забирался под свалявшуюся шерсть и пробирал до костей. Тишка жался к внешней стенке остановки, но от неё не было толку — ветер гулял со всех сторон, и капли залетали даже туда, где, казалось, сухо. Шкура промокла насквозь. Лапы дрожали. Ещё одна такая ночь — и всё.
Внутри остановки было тесно от людей. Они стояли плотной стеной, загородив вход, переминались с ноги на ногу, смотрели на дорогу — ждали восьмой автобус, который ходил раз в двадцать минут, а в дождь — когда бог пошлёт. Тишка знал: лезть в толпу опасно. Но выбора не было.
Сжавшись так, что стал совсем маленьким — комок шерсти, ничего больше, — он проскользнул между чьими-то ботинками, получил несильный, но обидный пинок по боку и забился в самый дальний угол, к стене, где не так дуло.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
