⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Авдотья пришла под вечер. Принесла бумаги в потёртой папке, ключи на медном кольце и трёхлитровую банку молока. Поставила всё на стол, села на табурет и разложила документы — медленно, аккуратно.
— Вот свидетельство о смерти. Вот завещание, копия, оригинал у нотариуса. Вот сберкнижка — там немного, тысяч пятнадцать, на похороны и поминки она копила. Похороны я взяла на себя, поминки тоже, чтоб вас не дёргать. Так что можете распорядиться.
— Авдотья, — сказала Валентина Степановна, — отчего же она нам отписала? У неё с нами отношений не было. И потом — Маруся ведь была.
Авдотья усмехнулась — впервые за весь разговор.
— Маруся… Маруся через год сбежала. Прасковья этого не пережила. Она ведь надеялась. Думала — приведёт сыну деревенскую, простую, дети пойдут, внуки. А вышло — Володя запил, Маруся завиляла хвостом, дом опустел. Вот тебе и весь расчёт.
— Расчёт, — тихо повторила мать.
— А под конец жизни Прасковья вообще странная стала. Сидела у окна, в Зайчиху смотрела — это сопка тут у нас, за лесом. Бормотала. Я заходила, чай ей приносила, она меня не замечала иной раз. А последний месяц зовёт меня и говорит: «Дуся, не помру я, пока кровь к крови не вернётся. Внучку мне сюда. Внучку».
Лена почувствовала, как у неё похолодела спина.
— Меня, что ли? — спросила она.
Авдотья посмотрела на неё длинно, без выражения.
— Тебя, голубушка. Тебя и звала. Только не дозвалась.
Валентина Степановна встала, отодвинула табурет.
— Спасибо, Авдотья. Мы переночуем и завтра уедем. Дом продадим, как формальности уладим. Документы я заберу, ключи остаются у нас.
— Дело хозяйское, — кивнула Авдотья. — Только дом этот, Валюха, не торопись продавать. Дом непростой. Прасковья его сорок лет держала. Сорок лет — это не шутка.
— Что значит — непростой?
Авдотья встала, поправила платок на плечах.
— А то и значит. К ней люди ехали. С района, с области. С Москвы один раз приезжали, на чёрной машине. Кто за порчей, кто на снятие, кто детей выправлять. Травы это полдела. Главное у неё другое было. Знание. И знание это, девоньки, в доме осталось. Вы в нём ночуете — оно и вас оглядит. Решит, годитесь или нет.
— Авдотья, — сказала Валентина Степановна с раздражением, — мы в это не верим.
— А я и не прошу верить. Я говорю, как есть. Доброй ночи.
И ушла.
✦ ✦ ✦
Ночью пошёл дождь. Не ливень, а медленный, осенний — будто кто-то размеренно стучал по крыше пальцами. Лена лежала на кровати в спальне, мать постелилась в горнице на диване. Свет погасили в одиннадцать.
Лена не могла заснуть. Слишком чужая была кровать, слишком чужой запах подушки — сухие травы и ещё что-то, кисло-сладкое. Она повернулась на бок, потом на другой. Часы на стене тикали так громко, что казалось — они в самой голове.
Около полуночи ей послышалось, что в горнице кто-то ходит. Лена приподнялась. Нет, мать спит, дыхание ровное. Тогда — где?
Шаги были тихие, шаркающие. Из кладовки, что ли? Но кладовка заперта, ключ в кармане у матери.
Лена встала, нашарила тапки. Вышла в горницу. Мать спала, отвернувшись к стене, одеяло натянуто до подбородка. Шаги прекратились.
И тут Лена увидела.
В углу горницы, у комода с фотографиями, стояла старуха. Не Авдотья. Ниже, шире, в тёмном платье и платке. Лена узнала её по карточкам — Прасковья. Старуха стояла, опустив голову, и перебирала что-то в руках. Длинные нитки.
Лена не закричала. Она открыла рот, но крик не шёл. Тело стало деревянным.
Прасковья подняла голову. Глаза у неё были совершенно белые, без зрачков. Молочные, как вываренные яйца. Она посмотрела на Лену и тихо, очень тихо сказала:
— Кровь к крови. Я тебе не лиха хочу. Я тебе ремесло отдать должна. Сорок лет ремесло копила. Сорок лет.
Лена сделала шаг назад, упёрлась в дверной косяк.
— Я не хочу, — прошептала она.
Прасковья улыбнулась. Зубов у неё было мало, но улыбка получилась почти ласковая.
— А кто хочет, девонька? Никто не хочет. Я тоже не хотела. Меня моя бабка Феня заставила. Феню — её бабка. Так и идёт. Только в нашем роду через поколение всё. Через мать твоего отца — к тебе. Валюхе ничего не надо, она пустая. А ты — наша.
— Я не ваша.
— Наша, наша. Я тебя ещё в утробе видала. Володька когда нас познакомил с матерью твоей, я сразу поняла — будет внучка, и через неё ремесло пойдёт. Я Валюху не любила, но не за то, что городская. А за то, что она тебя у меня отнять хотела. В деревню не пускала, от корней отлучила. Я Володю к себе забрала, чтобы он тебя ко мне водил. А он пить начал. Ну, с ним не вышло. С тобой выйдет.
Прасковья шагнула вперёд. Лена попыталась двинуться — ноги не слушались.
— Мама, — хотела крикнуть Лена, но получился только хрип.
Старуха подошла вплотную. От неё пахло сухой травой и землёй. Она подняла руку — пальцы у неё были толстые, в землистых пятнах — и положила Лене на лоб. Лена почувствовала холод. Не ледяной, а медленный, будто на лоб опустили мокрую глину.
— Прими, — сказала Прасковья. — Прими, и я уйду. Я и так задержалась.
— Не приму.
— Примешь. Не сразу. Сорок дён буду ходить, сорок дён уговаривать. На сороковой пойму, что ты упёртая. Тогда силой возьму. Силой больней, девонька. Лучше по-доброму.
И исчезла.
Не растворилась, не ушла, а просто — её перестало быть. Только холод на лбу остался.
Лена осела на пол. Теперь она могла двигаться. Закрыла рот ладонями, чтобы не закричать и не разбудить мать. Сидела так минут десять, дрожа.
Потом тихо встала, дошла до кровати в спальне, легла и пролежала до утра с открытыми глазами.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
