Вере было тридцать три. Возраст, как бабка моя говорила, нехороший — Христов возраст, когда жизнь либо ломится дальше, либо ломается. У Веры в ту зиму ломалось всё.
Сначала развалилось замужество. Муж её, Костя, человек ровный и непьющий, в одно воскресенье после завтрака сказал ровным голосом: «Вер. Я ухожу. У меня другая женщина». И всё. А Вере через это «ухожу» предстояло переехать из шикарной трёшки в скромную однушку и понять, что десять лет, оказывается, ничего не весят, если у человека внутри что-то развинтилось.
Потом у неё на работе — она была редактором в небольшом издательстве — предложили перейти в отдел верстки, на половину прежней ставки.
И уже под конец, в декабре, у неё умерла мать, Алевтина Ивановна. Сердце. Без предупреждения, в очереди в поликлинике, на стуле возле кабинета терапевта.
Я ездил на похороны. Тётя Аля была моей крёстной. Я видел Веру в чёрном платке у гроба — она не плакала, у неё уже не было на это сил. Только губы у неё были серые, как будто она несколько суток не пила воды. После поминок она тихо сказала мне:
— Лёш. Я отсюда уеду. Хоть ненадолго. Не могу больше в этих стенах.
— Куда?
— К бабе Шуре. В Подомох. Помнишь?
Я помнил. Подомох — это деревня в Костромской глуши, на берегу маленькой реки Поломки, куда нас с Верой в детстве свозили на лето. Баба Шура давно умерла, в дом наезжал её сын дядя Гена с женой — бывали редко, держали избу больше из памяти, чем из нужды. Ключ всегда лежал в условленном месте — под третьей доской на крыльце.
— Одна? — спросил я.
— Одна. Мне сейчас это нужно, Лёш.
Я не отговаривал. Я знал Веру: если она что решила, отговаривать — только подливать масла. Но взял с неё слово, что будет звонить каждый вечер.
Она обещала.
Слово, как потом выяснилось, она держала ровно три дня.
✦ ✦ ✦
В Подомох она приехала под Старый Новый год. Снегу было по пояс, дорогу к деревне расчищали раз в неделю — да и то не до самого края, а до магазина, что стоял на въезде. Дальше уже шла тропа, утоптанная стариками.
Это всё она потом писала мне в смсках. У неё был такой пунктик — она всё фиксировала, всё описывала, как редактор, у которого не получилось стать писателем. От её сообщений у меня осталась толстая распечатка, я её храню. Иногда перечитываю и всякий раз думаю: где же та строчка, в которой можно было ещё всё остановить? И не нахожу.
«Деревня съёжилась, Лёш, — писала она в первый вечер. — Десятка три домов. На улице ни души. Дым над крышами есть, а людей нет. Будто все попрятались».
«Дом холодный. Печь топлю второй час, а пар изо рта всё равно идёт. Зато лампадка перед иконой ещё бабкина горит — Гена, видно, обновляет. Мне почему-то от этой лампадки очень спокойно».
«Завтра пойду в магазин. Хлеба нет, сахара нет, ничего нет».
В магазине она встретила продавщицу Антонину, женщину лет пятидесяти с тяжёлым подбородком и быстрым взглядом. Та узнала её не сразу. А когда узнала, помрачнела.
— Шурина внучка? — переспросила Антонина. — Из городских?
— Из городских.
— А чего одна? Мужа нет?
— Нет.
Антонина помолчала, отсчитывая сдачу. Потом, не глядя в глаза, сказала:
— Ты, Вер, на реку не ходи. Слышишь?
Вера удивилась.
— Это почему?
— Лёд тонкий. У нас с прошлой осени течение поменялось, лёд не везде встал. И вообще… — она запнулась. — Не ходи. Не одной тебе говорю. Я всем говорю.
Вера, как она потом сама писала, посмеялась про себя. Деревенские суеверия, осторожность. В смске мне она это пересказала так: «Лёш, тут прелесть, как в девятнадцатом веке. Меня уже первая встречная пугать начала. Лёд, говорит, тонкий. Видимо, я до того жалкая выгляжу, что меня всем спасать хочется».
Я тогда не насторожился. И зря.
✦ ✦ ✦
На второй день она пошла в лес. Тот самый, в котором мы с ней бегали в детстве, — за деревней, через мост, и направо вдоль реки. Старый еловый лес, тёмный даже в полдень, с полянками, где летом росли земляники, а зимой стояли только следы зайцев и чьих-то крупных лап, которых мы боялись.
Она шла часа два. Снег скрипел, морозец был лёгкий, градусов десять, не больше. Сначала она держалась тропы, потом, как сама писала, ей показалось, что тропа делает крюк, а можно срезать через поле к реке.
Она срезала. И вышла к Поломке в том месте, которого мы в детстве боялись. Старики звали его Мокрый Угол. Там река делала крутой поворот, образуя глубокий омут, и берег нависал подмытой кромкой. Летом туда не ходили купаться — били ключи, вода была ледяная. Зимой это место не замерзало никогда, даже в самые трескучие морозы. Над ним всегда стоял парок — и в этом парке мы, мальчишки, видели в детстве то русалку, то утопленницу, то солдата без головы, кто во что горазд.
Сейчас, в январе, Мокрый Угол был замёрзшим. Точнее — почти. Чёрная вода парила в одной только проруби в самой середине. Прорубь была идеально круглая, метра полтора в поперечнике, и края у неё были гладкие, оплавленные, как будто кто-то прорезал их горячим ножом.
Вера остановилась на берегу.
«Лёш, — писала она мне в тот вечер. — Я сегодня видела на реке самую красивую вещь в своей жизни. Не могу объяснить. Просто прорубь, чёрная вода, пар над ней. И тишина — такая тишина, что слышно, как у тебя бьётся сердце. Я простояла там минут двадцать. И знаешь что? Впервые за полгода я ни о чём не думала. Ни о Косте, ни о маме, ни о себе. Я просто стояла и смотрела. И мне было хорошо».
Я тогда написал ей: «Вер, на реку не ходи одна. Особенно к воде. Ты слышишь?»
Она ответила: «Слышу, Лёшик. Не буду».
И больше про реку в тот вечер не писала.
✦ ✦ ✦
На третий день она встретила Лизу.
Лизу Авдееву мы с Верой знали с детства. Это была дочка местной учительницы, наша ровесница, девочка с тёмной косой и необычно светлыми, почти прозрачными глазами. С Верой они дружили все летние сезоны подряд, лет пять или шесть. Потом, когда мы выросли, связь, как водится, оборвалась. Я смутно помнил, что Лиза вроде уехала в Кострому, поступила в педагогический, потом вышла замуж и осталась там же.
«Лёш, — пришла мне днём смска. — Ты не поверишь. Я Лизку Авдееву встретила! У моста. Она тут на каникулах у матери, говорит. Зашли в магазин, потом я её к себе на чай позвала. Сидим сейчас, болтаем, как будто и не было двадцати лет. Она нисколько не изменилась, представляешь? Я думала, узнаю с трудом, а нет — она же. Только повзрослела».
Я обрадовался за неё. Написал что-то вроде: «Здорово, Вер, передавай привет». Я даже подумал — наконец-то сестру отпустит. Подруга детства, разговоры до утра, тепло.
Через час она написала ещё:
«Лёш, она такая красивая стала. Знаешь, как бывает — была девочка, а стала женщина, и в ней что-то такое появилось. Спокойствие какое-то. У меня вот никогда такого не было. И не будет».
И тут впервые меня царапнуло. Не сами слова — интонация. У Веры в смсках всегда был лёгкий, насмешливый тон, даже когда она писала про мать, даже когда писала про Костю. А тут — глухой какой-то, плоский. Будто из неё вынимали воздух.
Я набрал её. Она ответила сразу.
— Вер, ты как?
— Нормально, Лёш.
— Голос у тебя странный.
— Я устала. День бегала.
В трубке было тихо. Слишком тихо для дома, где у тебя сидит подруга, с которой не виделась двадцать лет.
— А Лиза где?
— Лиза? — Вера переспросила, как будто не сразу поняла, о ком я. — Лиза домой ушла. Сейчас.
— Только что?
— Да. Минут пять назад.
Я тогда сказал ей: завтра позвони. Обязательно позвони. Она пообещала.
Утром я не выдержал и набрал её сам — телефон был выключен. К обеду — тоже. К вечеру — тоже. Я связался с дядей Геной.
— Лёш, — сказал дядя Гена. — Не знаю, что у вас там. Я Шурин дом не топил с осени. И в Подомох последние два месяца не ездил. И ключей я там никаких давно не оставляю — у меня замок поменян, под доской пусто.
Я помолчал. Я слушал гул в собственной голове.
— Дядь Ген, — сказал я. — А Лиза Авдеева. Вы её помните?
— Авдееву Лизку? Помню. А что?
— Где она сейчас?
— Где-где. На кладбище она. Уж лет восемь как. Утонула в Поломке, в Мокром Углу, на крещенские. Полезла дурочка купаться, как и многие — да её затянуло. Тело только в апреле всплыло, у плотины. Ты что, Лёш? Ты как будто не знал.
Я не знал. Я не знал.
Я бросил всё, сел в машину и поехал в Подомох. Пятьсот с лишним километров.
✍🏻Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
