⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
Яко отец мой и мати моя остависта мя, Господь же восприят мя. Псалом 26:10
Сирота при ведьме
От автора. Эта повесть — не вымысел. Мне написала женщина, которую я здесь зову Ириной. С детства она чувствует в себе силу и тягу к тёмному, а диагностика показала при ней двух светлых хранителей и поодаль кармического беса. Ирина спросила, не сама ли она когда-то его позвала. С этим вопросом я вышел в Хроники Акаши, и просмотр по ним вывел меня под Тверь, в самый конец шестнадцатого века, а теперь — в её собственную прошлую жизнь.
Напомню, на чём мы остановились. Торговый человек, которому была заложена мельница, вскоре после договора на перекрёстке умер, наследники его о долге не вспомнили, и Род вдовы Прасковьи разбогател на мельнице.
Помощника, оставленного Роду под мельничным колесом, ведьмы Рода кормили и давали ему работу всё серьёзнее, чтобы мельница молола и Род жил в достатке, и из водяного чёрта он вырос в беса. Через поколение его принимала от бабки старшая внучка; девочку не крестили, чтобы крест не мешал ей колдовать, а попу платили, чтобы записал крещение в книгу и никто в округе не спрашивал лишнего. Пятой в этой череде стала Ульяна, и с того перекрёстка прошло почти три века.
✦ ✦ ✦
Ко времени, когда родилась Лина, а было это в шестидесятых годах девятнадцатого века, в Роду было уже пять таких ведьм. Ей предстояло стать шестой.
Пятая, Ульяна, давно жила в избе у леса, куда её саму унесли от материнской груди. Того, кто жил под колесом, кормила уже своими руками. Сын её Егор молол на мельнице.
Ульяна была женщина высокая, сухая, с прямой спиной. Годы её не согнули, горе тоже. Когда она шла по деревне, мужики снимали шапки, а бабы отступали с тропинки, хотя никто их об этом не просил.
Лицо у неё было строгое, будто вырезанное из старого дерева. А глаза тёмные и цепкие. Посмотрит на человека, и тот сразу вспоминает все свои грехи, даже те, что давно забыл. Седые косы она укладывала короной под чёрный платок и никогда их не распускала, даже дома.
Руки у неё были большие и ловкие. Одинаково умело они лепили воск, мяли тесто и гладили внуков по голове. На пальце она носила тяжёлое серебряное кольцо с тёмным камнем. Говорила, что это кольцо Прасковьи, первой ведьмы.
Лина родилась летом, в сенокос, первой у Егора и его жены Дарьи. Дарью взяли в большой дом при мельнице из бедного двора за рекой. Про избу у леса ей ещё до свадьбы рассказала сваха, между делом, вместе с тем, сколько в доме коров и сколько перин, и Дарья кивала, потому что перин у неё дома не было ни одной.
Имя девочке дала Ульяна. Пришла, когда невестка уже встала после родов, постояла над люлькой и сказала: «Линой звать будем». Дарья робко спросила, какая же святая бывает Лина. «Никакая», — ответила свекровь. Попу отнесли что полагалось, и в книгу он записал девочку Еленой, а дома её звали Линой.
Через год, когда Лину отняли от груди, Ульяна пришла за ней. Дарья встала в дверях с девочкой на руках и не посторонилась. Егор сидел за столом, смотрел то на мать, то на жену, и щи у него в миске остывали.
— Не отдам, — сказала Дарья. Голос у неё дрожал, а руки держали крепко. — Мала она.
— Все были малые, — сказала Ульяна. — И я была.
— Мама, — сказал Егор и опустил глаза в миску.
Ульяна посмотрела на сына, потом на невестку, которая ещё вчера боялась поднять на неё глаза, а теперь стояла в дверях белая и упрямая.
— Ладно, — сказала она. — Пускай пока при тебе. Мне не к спеху, я помирать не собираюсь. Подрастёт — сама ко мне ходить станет.
В деревне потом долго дивились, что ведьма уступила невестке. Дарья и сама дивилась, всю ту зиму вздрагивала, когда скрипела дверь, и крестила на ночь люльку с некрещёной дочерью.
Так Лина и росла на два дома. Ночевала у матери, а днём, как подросла, бегала по тропке вдоль реки в избу у леса и возвращалась к ужину, пропахшая полынью и воском. Дарья нюхала её макушку и молча ставила перед ней миску. Других детей Бог ей долго не давал, и когда она плакала об этом, Егор гладил её по спине тяжёлой ладонью. Жили они ладно.
С пяти лет девочка знала, какую траву рвут на утренней заре, а какую на вечерней. Знала, как растапливают воск, чтобы он показал, откуда пришла беда, и какие слова говорят над водой, чтобы она запомнила просьбу.
✦ ✦ ✦
Мельница к тому времени постарела. Колесо меняли ещё при Ульянином отце, лопасти потемнели и обросли тиной, но молола она по-прежнему мягко и сладко, и подводы у плотины не переводились. Род поредел: из всей мельничной родни при большом доме остался один Егор с семьёй, и всё держалось на нём. В солдатах Егор отслужил ещё холостым, по рекрутской очереди, вернулся досрочно, и шинель его так и лежала на дне сундука, под Дарьиным приданым.
Летом, когда Лине пошёл восьмой год, Дарья наконец понесла. А осенью мужики, дожидаясь у плотины помола, заговорили о турке. Говорили, что турок режет болгар, а болгары нашей, православной веры, и что царь-батюшка этого так не оставит. Кто-то слышал в уездном городе, что на юге уже собирают полки. Егор слушал, завязывал мешки и молчал. Вечером Дарья спросила его, глядя в сторону:
— Тебя-то не тронут? Ты своё отслужил.
— Запасной я, — сказал Егор. — Придёт бумага — пойду.
Бумага пришла в конце Великого поста, по последнему санному пути. Привёз её сотский из волости и, не слезая с саней, прочёл у плотины: запасным нижним чинам явиться в уездный город на сборный пункт. Читал он по складам, долго, и Дарья, которая дохаживала последние недели, стояла на крыльце и держалась обеими руками за живот.
Уходил Егор на третий день, затемно. Сначала спустился к мельнице и сам опустил заслонку. Колесо встало, и в тишине стало слышно, как у плотины, подо льдом, бормочет вешняя вода. Лина стояла рядом в материном платке, завязанном накрест на спине, и в дырку от выпавшего зуба ей тянуло морозом. Она просилась проводить отца до большой дороги, и отец уже отказал.
— Мамке пособляй, — сказал он, глядя на колесо. — Как рожать начнёт, ночью ли, днём, беги к бабке. Никого не жди, сама беги.
— А ты когда придёшь?
— К Покрову, может. С турком, говорят, долго воевать не станем.
Лина кивнула. Дорогу к бабке она знала с закрытыми глазами, и поручение показалось ей нетрудным.
Ульяна пришла проводить. У саней, при всех, она отогнула сыну ворот полушубка и в три стежка зашила что-то под подкладку, перекусив нитку зубами. Егор стоял смирно, наклонив голову. Дарья смотрела на это с крыльца: просить свекровь о таком она бы не стала, а помешать ей сейчас не могла.
— Сын будет — Иваном назови, — сказал ей Егор уже из саней.
— А девка?
— Девку сама назовёшь.
Через неделю, на Страстной, в Покровском, большом селе с ближней церковью, прочли с амвона царский манифест о войне с турком. Дарья вернулась со службы, села на лавку не раздеваясь и долго смотрела в окно на дорогу, по которой ушли сани.

✦ ✦ ✦
Роды начались ночью, в половодье. Дарья разбудила Лину рукой: нашла её в темноте на печи и сжала за щиколотку так, что Лина проснулась сразу и сразу всё поняла. Она оделась, не зажигая лучины, сунула ноги в отцовы валенки, потому что свои искать было некогда, и побежала.
Тропку вдоль реки залило, и Лина бежала верхом, по пашне, вязла в холодной грязи и вытаскивала валенки руками. Луна светила так ярко, что в бороздах блестела вода. Лина бежала и повторяла про себя отцово «сама беги», и от этих слов было не так страшно: отец знал, что так будет, значит, всё шло как надо.
Ульяна открыла с первого стука, одетая, в платке, с узлом в руке, будто стояла у двери и ждала.
Рожала Дарья до вечера. Лину то выставляли в сени, то звали подать воды, и запомнилось ей не то, как кричала мать, а то, как бабка, засучив рукава, мыла над лоханью руки по самые локти, долго, растопырив пальцы. Мальчик родился маленький, красный и закричал, только когда Ульяна шлёпнула его, зато закричал сердито. А мать после этого стала бледнеть, и кровь под ней не унималась. Ульяна делала что-то, чего Лина не понимала, шептала и снова делала, и лицо у неё было строгое и спокойное, как всегда, только губы шевелились быстро.
Дарья позвала свекровь.
— Мама. Окрестите его скорей. Не как её.
— Окрестим, — сказала Ульяна.
Потом Дарья долго смотрела на Лину. Лина стояла у печи с ковшом в руках и всё искала глазами, куда бы его поставить.
Мать Лины умерла той же весной, родами, когда на свет появился младший брат Лины, Ваня. В окнах уже засинело. Ульяна взяла у девочки ковш, вынула мальчика из корзины и положила Лине на руки.
— Держи брата.
— Тятька велел Иваном, — сказала Лина.
— Иваном так Иваном.
Мальчик ворочался у неё на руках, тыкался мокрым ртом в рукав и сердился, что там ничего нет. Тут Лина заплакала, в первый раз за весь этот день. Плакала она о том, что он голодный и кормить его теперь некому. О матери она плакать ещё не умела.
Кормилицу Ульяна привела в ту же ночь — Анисью, бондареву жену, у которой своя девочка была на груди второй месяц. Анисья вошла, перекрестилась на тёмный угол, потом, спохватившись, на покойницу, взяла мальчика и села с ним на лавку у самой двери, подальше от Ульяны. За молоко с ней было уговорено, а сверх того Анисья третий год ходила к Ульяне с мужниной грыжей и не заплатила ещё ни гроша. В день, когда хоронили мать, она же отнесла Ваню в церковь и стала ему крёстной. Ульяна своё слово сдержала. После похорон она забрала обоих детей к себе, в избу у леса.
Жили они не бедно. Народ шёл к Ульяне за помощью со всей округи: от пьянства, от бесплодия, от неверного мужа, от чужого глаза. Платили кто холстом, кто мукой, кто салом, кто серебром. В доме всегда было тепло, сытно и пахло пирогами.
Война, которую мужики у плотины обещали кончить к осени, вышла долгая и тяжёлая. Тем летом больше всех шли солдатки. Шли по темноте, по одной, а у крыльца сталкивались и делали вид, что не узнают друг друга, хотя знали друг друга с пелёнок. Ульяна лила им воск и смотрела в воду, и солдатки уходили кто утешенная, кто в слезах, но каждая на прощание кланялась и оставляла на лавке узелок.
— А про тятьку польёшь? — спросила как-то Лина.
— Своё не видно, — сказала Ульяна.
✦ ✦ ✦
Дом при мельнице опустел. Поросла травой дорога, по которой когда-то тянулись подводы с зерном. Колесо больше не мололо, но всё ещё иногда потихоньку поворачивалось, особенно в тихие безлунные ночи.
Мужики, привыкшие возить сюда зерно, поначалу ещё подъезжали, стучали в запертую дверь, глядели на опущенную заслонку и поворачивали к другим мельницам, ругаясь, что мука там не та. Ульяна держала мельницу запертой. Мельница была Егорова: вернётся — сам и пустит.
Вернуться он не вернулся. Пришло только письмо от полкового писаря: убит в сражении, похоронен в чужой земле. Привёз его сотский, когда в ельнике пошли рыжики. Ульяна читала его сама, у окна, отставив листок на вытянутую руку, читала молча и дольше, чем там было написано. Потом сложила вчетверо и убрала в сундук, под холсты.
— Тятьку твоего убили, — сказала она Лине. — Помяни его.
И ушла во двор колоть лучину, хотя лучины в доме было на неделю вперёд.
Лина встала на колени перед бабкиными образами, которые всегда висели завешенные, сказала «тятя» и стояла так, пока не затекли ноги. Других слов для этого она не знала.
Наутро Ульяна сходила на мельницу одна и долго стояла на плотине, там, где Егор опускал заслонку. Нанять мельника было можно, охотники нашлись бы. Но мельницу надо ладить каждый день, наёмный чужое ладить не станет, а при том, кто сидел под колесом, наёмные не держались: кто ночевал на мешках, тот утром уходил с синяками и за расчётом не возвращался. Вечером, когда Анисья пришла кормить Ваню, Ульяна сказала ей:
— Мельница кормит, пока при ней стоят. А стоять при ней некому.

✦ ✦ ✦
Внуков Ульяна любила по-своему. Ваню, когда подрос, баловала: подкладывала ему лучший кусок, покупала на ярмарке пряники и свистульки, прощала разбитые горшки. А Лину учила.
В ту осень, после письма, Ульяна стала сажать её рядом, когда лила воск людям. Бабы косились: девчонка глазастая, разнесёт по деревне. Ульяна отвечала, что у той, кто разнесёт, язык отсохнет, и бабы больше не спрашивали. Лине доверили держать миску, глиняную, широкую, с отбитым краем, и Лина держала её обеими руками так ровно, что вода в ней не дрожала.
— Смотри, Линушка, — говорила бабка, выливая расплавленный воск в миску с холодной водой. — Видишь, как он лёг? Вот тут бугор, а тут дыра. Это на человеке порча, от бабы, рыжей, из соседней деревни. Видишь, волос лёг?
— Вижу, — шептала Лина, хотя видела только восковую лепёшку.
— Не глазами смотри. Нутром.
И однажды Лина посмотрела нутром и увидела. Не волос и не бабу, а что-то тёмное, липкое, как смола, что тянулось от воска куда-то вбок, за окно, через поле. Она вскрикнула и отдёрнула руку.
Миска качнулась у неё в другой руке, и вода плеснула на стол. Рука у неё застыла до самого локтя, будто она сунула руку в омут под колесом. Лина прижала её к груди и смотрела на бабку. Ей хотелось, чтобы бабка сказала, что ничего не было, и хотелось посмотреть ещё раз, и Лина откуда-то знала, что там, за полем, на другом конце липкого, сидит та, рыжая, и ей казалось, что теперь и рыжая её видит.
Ульяна посмотрела на неё долгим взглядом и впервые за весь день улыбнулась.
— Вот и хорошо. Значит, есть в тебе сила.
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.







