⏮️ Предыдущие части романа читать здесь:
Что плохого в камне
От автора. Эта повесть — не вымысел. Екатерина, чья история легла в её основу, спросила меня, не держит ли её какая-то давняя клятва и почему мужчины, которые её любят, один за другим теряют силы. Просмотр по Хроникам Акаши вывел меня на три тысячи лет назад, в Иерусалим царя Соломона.
В шестой части аммонитянка Наама, жена царя Соломона, годами ни о чём его не просила. На свадьбе она поклялась отречься от бога своих отцов Милхома, которого на ночных обрядах у огня зовут Молохом, но тайно держала под порогом своих покоев его глиняную фигурку. Когда Соломон взял в жёны египетскую царевну и пришёл к Нааме, ожидая ревности, она встретила его спокойно и только тогда попросила привезти из Раввы, её родного города, старую кормилицу Шуа, а о том, что старуха — жрица Молоха, промолчала. Кормилица приехала, и первое, о чём она заговорила с Наамой, был спрятанный под порогом бог.
— Он ждёт, — сказала Наама по-аммонитски. — Он умеет ждать.
Шуа перекатила за другую щёку смолу, которую вечно жевала, и посмотрела на неё снизу вверх, как когда-то смотрела на девочку, перепутавшую слова гимна.
— Ждать — это людское дело, — сказала она. — Боги требуют жертвы.
Все эти годы Наама каждое утро шептала над порогом короткое аммонитское приветствие богу, и ей казалось, что это и есть служба. Под взглядом старухи это приветствие вдруг стало маленьким, как поклон на бегу.
— Ничего, — сказала Шуа уже мягче и погладила её по руке сухой ладонью. — Ты его сберегла. Теперь будем ему служить.
За первую неделю Шуа успела поругаться с кухаркой женской половины, с евнухом и с египетскими служанками и выучила по-иерусалимски ещё пару бранных слов. Спала она на циновке у самого порога, прямо над фигуркой Молоха, и уверяла, что так ей теплее.
Ровоама, сына Наамы, она с первого дня звала маленьким царём и кормила с ладони сушёными смоквами из своего узелка, и скоро мальчик ходил за ней по дому, как цыплёнок за курицей.
Иерусалимскую еду Шуа ела с отвращением. Хлеб тут пекли не так, баранину пересушивали, а здешние женщины, по её словам, клали в котёл всё, кроме того, что нужно. Скоро она выпросила себе угол на общей кухне и стала варить для Наамы по-аммонитски: чечевичную похлёбку с тмином и баранину, запечённую в углях с диким тимьяном, как в Равве.
Однажды вечером Соломон застал этот ужин у Наамы и съел две миски, вытирая дно хлебом, а Ровоам сидел у него на коленях и таскал куски из отцовской миски.
— Почему ты не сказала, что скучаешь по такой еде? — спросил Соломон. — Пусть она готовит тебе, когда хочет. Сложите ей очаг у тебя во дворике, а то она перессорит мне всю кухню.
Очаг сложили до конца недели, в маленьком дворике перед покоями Наамы. Над ним теперь всё время что-то кипело, и Шуа пела над котлом на своём языке протяжные песни без начала и конца. Женщины пожаловались евнуху, евнух царю. Соломон пожал плечами:
— Что плохого в песне на чужом языке?
Наама слушала эти песни и узнавала их. Шуа пела вполголоса, без барабана, утренние гимны Молоху, какие пели в Равве на ступенях святилища. Слова в них были древние, жреческие, их и в Равве понимали немногие, а здесь их понимала одна Наама.
✦ ✦ ✦
Весной Шуа сказала, что богу нужно место.
— Под порогом его топчут. Ему нужно небо над головой. Камень.
— Камень увидят.
— Пусть видят. Камень и камень.
Наама думала об этом несколько дней. Она обещала себе просить мужа только однажды, и та просьба уже была. Но камень в память о матери казался ей не просьбой, а долгом дочери, и вечером, когда Соломон пришёл, она попросила поставить в дальнем конце сада маленький камень.
Мать свою она не помнила. Шуа рассказывала, что та умерла в ночь, когда царь Давид, отец Соломона, взял Равву, и что от неё не осталось даже могилы. В ту же ночь погиб и отец Наамы, царь Аннон. Иногда Нааме казалось, что она помнит дым и мокрую шерсть, но это мог быть и платок Шуа, в котором её несли той ночью.
Соломон всё это знал. Он помолчал дольше обычного и сказал, будто отвечал кому-то, кого в комнате не было:
— Что плохого в камне?
Место он выбрал сам, под старой смоковницей, и сам послал каменотёса обтесать камень гладко, чтобы на нём можно было сидеть.
В первый же вечер Шуа ушла к смоковнице с кувшинчиком масла и вернулась затемно. Женщинам она сказала, что плакала по своей госпоже, и женщины её пожалели. Наама знала, что Шуа помазала камень маслом, как в Равве мазали каждое утро голову Молоха, и назвала камень именем бога.
Наама в тот вечер осталась у себя: сидела, слушала, как над садом кричат стрижи, и думала, что её бог стоит теперь под открытым небом, в саду царя Израиля, в двух шагах от дорожки, по которой царь гуляет с сыном.
Скоро Соломон начал строить дом Господу. С самого исхода из Египта ковчег Господень, позолоченный ларец со скрижалями Закона, не имел постоянного места: его носили по пустыне, потом он долгие годы стоял в шатре. Теперь ему ставили дом из камня и кедра на горе Мориа над городом.
По преданию, на этой горе праотец Авраам когда-то поднял нож над своим сыном, чтобы принести его в жертву, и Бог остановил его руку. Соломон рассказал это Нааме, когда они смотрели на гору с кровли. Наама слушала и молчала. Бог, который велит поднять нож и сам останавливает руку, был ей непонятен: её бог своего слова назад не брал.
На долгие годы Иерусалим стал жить этой стройкой. Кедры с ливанских гор присылал Хирам, царь приморского города Тира: их вязали в плоты и гнали морем, а от берега везли на волах, и по улицам потом месяцами пахло смолой. Тирские мастера, бородатые, громкие, жили в нижнем городе и пили вино, не разбавляя.
Запах доходил и до покоев Наамы. Шуа ворчала, что от кедра у неё болит голова, а Наама по вечерам стояла у окна и дышала им: так пахло в святилище Раввы, где кедровые балки держали крышу над богом.
Камни для стен тесали в каменоломне, и на самой горе, где стены росли, не было слышно ни молота, ни тесла. Наама смотрела с кровли, как поднимается беззвучная стройка, и от этой тишины ей было не по себе.
Соломон пропадал там с утра до ночи. К ней он приходил поздно, с кедровой пылью в бороде, и засыпал, не договорив. Ровоам рос на этой стройке: бегал с другими царскими сыновьями смотреть, как тирийцы на канатах поднимают балки, и приходил домой со стружкой в волосах.
В эти годы возле первого камня появился второй. Его поставили ночью Шуа с Абдой, служанкой Наамы, и Абда потом три дня жаловалась на спину. Однажды Соломон шёл через сад с Ровоамом и остановился.
— Это ты поставила отцу? — спросил он.
— Шуа, — сказала Наама.
Он кивнул и пошёл дальше, на ходу объясняя сыну, как ставят кедровые балки.
Одна чаша, отлитая для Храма тирским мастером на равнине у реки Иордан, вышла с раковиной в литье. Ставить такую перед жертвенником было нельзя, и Соломон принёс её Нааме.
— Поставь у своих камней, пусть птицы пьют.
Наама поблагодарила и понесла чашу в сад сама, обеими руками. Бронза была ещё тёмная, необтёртая и пахла горном. Шуа в ту же ночь налила в неё вина с маслом.
Потом у камней загорелся огонь. Сначала это был глиняный светильник, какой ставят по умершим, потом в новолуние Шуа стала жечь на камнях сухую лозу. Евнух спросил однажды, что за огонь горит по ночам у дальней смоковницы.
— Поминальный, — сказала Наама. — По матери.
— Каждую ночь?
— Только в новолуние. У нас так поминают.
Евнух поклонился и ушёл, довольный, что знает теперь об аммонитских обычаях больше других.
К концу стройки у дальней смоковницы было всё, что нужно маленькому святилищу, и только об одной из этих вещей Наама попросила мужа сама.
✦ ✦ ✦
Через семь лет дом Господень на горе был готов: снаружи белый тёсаный камень, внутри кедр, покрытый золотом, а в глубине, за завесой, Святое святых, где должен был встать ковчег. На освящение в Иерусалим сошлись старейшины всех колен Израиля и главы родов, и народа пришло столько, что люди ночевали на склонах вокруг города.
Освящение пришлось на осенний праздник Кущей. Ровоаму шёл тринадцатый год, он уже стеснялся стоять среди женщин и всё тянул шею, высматривая впереди отца.
Царь шёл впереди ковчега Господня. Священники несли его на шестах, левиты, храмовые певцы и служители, пели, и по пути перед ковчегом приносили в жертву столько овец и волов, что их невозможно было счесть. Старики, помнившие шатёр, где ковчег стоял при Давиде, плакали не стыдясь. Ковчег внесли в глубину дома, во Святое святых, и священники вышли.
Женщин царского дома поставили во внешнем дворе, и Наама видела, как из дверей Храма повалило белое, плотное облако, как священники пятились, закрывая лица, и как люди во дворе падали на землю. В юности, в Равве, она сама подбрасывала в огонь смолу, чтобы дым над святилищем стал гуще и народ на площади опустился на колени. Теперь она искала глазами жаровню, курильницу, жреца с мехами и не находила. Огня не было. Значит, Бог мужа и вправду жил в этом доме. Она опустилась на колени со всеми и держала руку на плече у сына, пока облако не ушло.
Потом Соломон встал перед жертвенником, поднял руки к небу и молился вслух, и весь Израиль слушал его. Он просил Бога услышать и чужеземца, который не из народа Израиля, и Наама поняла, что муж молится и за неё. Издали, в белом льне, он казался совсем маленьким.
Окончив молитву, царь громким голосом благословил весь народ. Потом стали приносить жертвы, и их было так много, что бронзовый жертвенник перед Храмом не вместил всего, и царь освятил под жертвы середину двора. Праздник длился две недели, и, когда он кончился, народ расходился по домам, благословляя царя и радуясь всему доброму, что Господь сделал для Израиля.
✦ ✦ ✦
Прошли ещё годы. Огонь у дальней смоковницы горел в каждое новолуние, Шуа совсем высохла и сгорбилась, Ровоам давно вырос. Соломону было уже за сорок.
Когда достроили царский дворец и рядом с ним дом для египтянки, её перевозили два дня: сундуки, арфы, котлы, клетки с птицами и сама царевна на носилках, всё такая же маленькая, только серьги стали тяжелее. Соломон провожал её сам и сказал при всём доме:
— Не должна жена моя жить в доме Давида, царя Израилева, потому что свят он: в него входил ковчег Господень.
Нааму он оставил в доме Давида, и все в доме поняли, что это значит: аммонитянку царь считает своей. Вечером Наама долго стояла на пороге своих покоев. Муж при всех назвал этот дом святым, а под её ногами лежала фигурка Молоха. Наама подумала, что он поверил ей больше, чем своему Богу, и вошла.
✦ ✦ ✦
Вскоре после этого царь на рассвете пришёл к Нааме прямо от себя, не спавший, серый лицом.
— Господь являлся мне ночью, — сказал он. — Как когда-то в Гаваоне, когда дал мне мудрость.
Наама подала ему воды.
— Он сказал: если вы и сыновья ваши отступите от Меня и пойдёте служить иным богам, Я сотру Израиль с этой земли, а дом, который Я освятил, отвергну от лица Моего, и всякий, кто пройдёт мимо, ужаснётся.
Он сидел, держа чашу с водой в обеих руках.
— Он говорил со мной, как отец перед смертью. Будто знает обо мне что-то, чего я сам не знаю.
— Ты Его не оставишь, — сказала Наама.
Он поднял на неё глаза, и лицо у него стало спокойнее. Скоро он уснул прямо на её подушках, а Наама сидела рядом и смотрела на него.
Бог Израиля пригрозил ему иными богами, и с этой угрозой он пришёл к аммонитянке, у которой в саду горел огонь её бога, и она его успокоила, и он поверил.
Можно было отступить: погасить огонь и отослать Шуа обратно в Равву. Но если Бог мужа сам заговорил об иных богах, значит, их было за что бояться. Теперь её бог должен был стать сильнее, или он был ничем.
Ночью она пошла в сад. У камней горел огонь, Шуа сидела на корточках и держала за рога чёрного козлёнка.
— Огня ему мало, — сказала Шуа и протянула ей нож рукоятью вперёд.
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
