⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Батюшка Серафим унёс тело младенца в церковь, несмотря на мольбы Дарьи. Вечером староста Тихон собрал жителей и объяснил мне, пришлому, что к чему.
— Мать виновна — не углядела. Три ночи она будет одна с ребёнком в храме. Молиться станет, отмаливать душу из воды. Нечистая сила будет терзать её — пугать, искушать, ломать. Ежели выстоит — душа дитя упокоится. Нет — утянет её за собой.
— Вы не можете запереть измученную женщину в церкви на всю ночь! — возмутился я. — Она едва стоит на ногах, она не спала трое суток, ей помощь нужна, врач!
Тихон посмотрел на меня без злости, но так, что я осёкся.
— Ты гость, и мы тебе рады, ибо песни наши для тебя не пустой звук. Но здесь наши законы. И Дарья идёт своими ногами, по своей воле. Ты — учёный человек, записываешь обряды. Вот и наблюдай. Только не мешай.
Мне пришлось смириться.
Первую ночь я не спал. Сидел у окна и смотрел в сторону церкви. Тишина стояла странная — не полная шорохов и ночных птиц, а пустая, вакуумная. Как будто из мира вынули все звуки, кроме одного. Я слышал воду. Тихое журчание, словно где-то рядом бежал ручей. Но ручья поблизости не было — река текла в полуверсте отсюда.
Под утро Тихон постучал в моё окно. Мы дождались рассвета у запертых дверей храма. С первым лучом Тихон откинул засов и вывел Дарью. Она шла сама, но так, словно не помнила, как ходить, — ноги заплетались, колени подгибались. Платье было мокрым — всё, с головы до подола.
— Откуда вода? — шёпотом спросил я Тихона.
Он не ответил. Только ускорил шаг.
✦ ✦ ✦
На вторую ночь я не выдержал и подошёл к церкви.
Стоял на дворе, шагах в двадцати от двери, и слушал. Сначала — ничего. Потом началось. Тихое бульканье, как будто кто-то полоскал горло. Оно нарастало, переходило в хрип, в захлёб. Звук тонущего ребёнка. Я знал, что младенец мёртв. Знал. Но этот звук — мокрый, задыхающийся, с крохотными судорожными вдохами — был невыносимо живым. А потом ребёнок закричал. Захлёбываясь, булькая, захватывая воздух и теряя его снова. И я понял: он тонет. Прямо сейчас, за этими стенами, мёртвый ребёнок тонет снова и снова.
Дарья закричала в ответ. Её голос перекрыл бульканье и хрип, и в нём было столько отчаяния, что я вцепился ногтями в собственные ладони. Потом — удар, ещё один, ещё. Она билась о стены. О двери. О пол. Она пыталась добраться до своего ребёнка, хотя он лежал в гробике прямо перед ней.
А потом звуки изменились. Рёв, скрежет, визг — всё вместе, всё одновременно. Стены церкви ходили ходуном. И сквозь этот ад — плеск воды. Много воды. Будто внутри маленького храма бушевало озеро.
Я отступил и бегом вернулся к Лукерье. Старуха сидела у печи и перебирала чётки.
— Слышал? — спросила она, не поворачиваясь.
— Что это?
— Вода за ним пришла. За его душой. А мать не отдаёт.
Утром мы снова забрали Дарью. Она была полумёртвой. Бледная, с потрескавшимися губами и провалившимися глазами, волосы мокрые, слипшиеся. Земляной пол церкви был сухим. Я проверил — ни капли, ни лужицы. Но Дарья была мокрой с головы до ног, и вода стекала с неё на землю.
Я остановил её:
— Дарья, хватит. Ты себя убьёшь. Ты не виновата — ты уснула, это могло случиться с любой матерью.
Она подняла на меня глаза, и я едва не отшатнулся. Взгляд был ясный, спокойный, и в этом спокойствии было что-то страшнее любого безумия:
— Я его не удержала. Руки разжала — и он ушёл под воду. Мне его и доставать. Больше некому.
✦ ✦ ✦
Третья ночь.
Я стоял у церкви вместе с Тихоном. До рассвета оставалось около часа. Тихон молился, перебирая деревянные чётки, — губы двигались беззвучно. Я стоял и слушал. Сначала — тишина. Полная, абсолютная. А потом из-под земли — не из церкви, а из-под самой земли — поднялся звук. Я не могу описать его точно. Представьте, что земля набрала в лёгкие воды и пытается дышать. Влажный, утробный гул, от которого завибрировали подошвы сапог. Он нарастал, пока не стал оглушительным, — и оборвался. Следом — крик Дарьи. Такой, от которого кровь стала льдом. Крик человека, который рвёт себя пополам, чтобы вытащить из тьмы своё дитя.
Потом — тишина. Без единого шороха. Даже ветер замер. Даже река, казалось, перестала течь.
Рассвело. Тихон рванул засов, мы вошли. Пол церкви блестел — тонкая плёнка воды покрывала его от порога до алтаря, хотя стены и потолок были сухими. У алтаря стоял маленький гробик. Ребёнок лежал в нём спокойно — кожа нормального, живого цвета, розоватая, почти тёплая на вид. Лицо умиротворённое. Рот сомкнут. Глаза — я осторожно приподнял полотенце — обычные, детские, закрытые. Никакой воды. Душа обрела покой.
Дарья лежала у дальней стены, скрючившись, как ребёнок в утробе. Мёртвая. Я наклонился — и отпрянул. Лицо тёмное, набухшее, как у утопленницы, пролежавшей в воде неделю. Кожа влажная, скользкая, с зеленоватым оттенком. Рот приоткрыт — из него медленно, каплю за каплей, сочилась мутная вода. Глаза белёсые, без зрачков, заполненные водой вровень с краями век. Точь-в-точь как у ребёнка в тот вечер.
Тихон закрыл лицо руками.
— Спасла сына, — прошептал он. — А сама…
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего никогда прежде не видел в глазах этого каменного человека: ужас.
— Уходи. Сегодня же. Бери свои тетрадки и уходи как можно дальше.
— Что случится?
— Не знаю. Но вода её не отпустила. Тело взяла вместо души. Так не должно быть.
Я собрал вещи за полчаса. Попрощался с Лукерьей — старуха перекрестила меня и сунула в карман маленький серебряный образок. На дороге я обернулся. Жители стекались к церкви.
В своей полевой тетради на последней странице я записал: «Обряд трёхночного отмаливания. Свидетельство очевидца. Не могу объяснить».
И ниже, уже дрогнувшим почерком: «Вода из неё не перестала течь. Даже когда мы вышли, даже когда дверь закрылась — я слышал, как капает. Кап. Кап. Кап».
А объяснения так и не нашлось — ни тогда, ни после.
🤞 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
