Штурман
В четвёртой части Горпина написала записку в Ольшанку, к реб Зейлику, и Хая отнесла её сама. Осенью восемьдесят пятого на перекрёстке за выгоном она подписала кровью Договор: будет колдовать сама и отдаёт семь колен после себя, и считать будут не её, а их. Зейлик отдал ей бутылку — аптечную колбу с круглым дном, оплетённую медью, — сказал на ухо имя и ушёл навсегда. С тех пор она работала со своим бесом, и клиентов стало больше, и денег тоже. Бес просил у неё одного: своей крыши, где не будет тех двоих. Она обещала.
⏮️ Предыдущие части повести читать здесь:
…
✦ ✦ ✦
В апреле восемьдесят седьмого Двойра прислала сказать, что ждёт ребёнка.
Хая приехала на другой день. Привезла отрез на пелёнки, чаю, сахару и полтора фунта конфет в бумажном кульке, и Двойра, увидев конфеты, заплакала, а Бейла посмотрела на кулёк и убрала его в шкафчик, потому что конфеты в этом доме были вещь не съедобная, а праздничная, и есть их сразу считалось неприличным.
Двойре шёл двадцатый год. Живот был уже заметный, ходила она, отставив локти, и жаловалась на изжогу и на то, что не может отоспаться.
«Мне бы сегодня на рейд, — сказала она за столом. — «Меркурий» стоит третий день, они завтра уходят, а бельё не забрано. Тётка на ногах не стоит, у матери руки в щёлоке, а Спиро один не потащит».
«Я схожу», — сказала Хая.
«Ты в платье».
«Я подоткну».
✦ ✦ ✦
Спиро принял их без разговоров и без благодарности, оттолкнулся веслом от камня и пошёл на вёслах вдоль мола.
Утро было тихое, вода стояла ровная и мутная, зелёная у берега и серая дальше, и в ней плавали щепки, апельсиновые корки, угольная пыль и радужные разводы масла. Двойра сидела на корме, держась обеими руками за борта, и молчала: на волне её укачивало.
Пароход стоял на рейде, третьим от угольного склада.
Он был чёрный, с одной трубой, с высоким бортом, и вблизи оказался куда больше, чем виделся с берега. По борту тянулись потёки ржавчины. Пахло углём, краской и горячим маслом, и от корпуса шло тепло, как от печи.
Спиро подгрёб к спущенному трапу и заорал наверх.
Пока сверху спускали узлы и пока Двойра, задрав голову, объяснялась с кочегаром насчёт двух рубах, которых недоставало, Хая подняла глаза.
Наверху, над трапом, на крыле мостика стоял человек и смотрел не на них, а вдоль борта, в сторону кормы, и что-то говорил кому-то, кого не было видно.
Он был крупный, тяжёлый в кости. Фуражка сдвинута на затылок, и от этого поперёк лба шла граница: ниже — тёмное от солнца, выше — белая полоса. Он что-то сказал и засмеялся, и смех был слышен внизу, у самой воды.
Потом обернулся и посмотрел вниз.
Он посмотрел на лодку. На узлы. На Спиро, которому кивнул. На Двойру, которой сказал: «Осторожно, беременным тут скользко». И на Хаю — тоже посмотрел, ровно столько, сколько смотрят на второго человека в лодке, и перевёл глаза дальше, на воду.
И всё.
Обратно шли молча. У самого берега Двойра сказала:
«Это Григорий. Штурман. Хороший он: если матрос за стирку зажилит, всегда за нас вступится».
«Угу», — сказала Хая.
✦ ✦ ✦
Вернулась она в балку в тот же вечер и на другое утро села работать.
Работа не пошла.
Это было незаметно снаружи и совершенно очевидно изнутри. Она перебирала сушёное и дважды отложила не то. Она поставила томить и сняла рано. Она начала говорить над водой и на середине остановилась, потому что поймала себя на том, что не слышит собственных слов, — говорит, а слушает не их.
Она начала заново. Дошла до того же места и опять остановилась.
Шофель сидел на своём ведре и смотрел.
«Ты вчера то же самое говорила», — сказал он.
«Я вчера другое говорила».
«Ты вчера это же говорила. Слово в слово. И позавчера. Слова есть, а дела нет».
Хая вытерла руки о фартук.
«Не твоё дело».
«Моё, — сказал он. — Мне работать, мне и дело. Ты когда так говоришь, я не понимаю, куда идти. Ты сама не знаешь, куда посылаешь, а я потом виноват».
Он помолчал.
«И думать про него перестань. Ты думаешь, а я слышу. Голова полная, а слово пустое, и в пустое слово я не пойду. Дело — вот главное, а это глупости».
Хая не ответила.
✦ ✦ ✦
В мае она приехала опять и сама предложила сходить на рейд.
Двойра удивилась, но обрадовалась. Стояла «Церера», и Хая проездила зря: «Меркурий» был в рейсе.
В июне она приехала в третий раз, и «Меркурий» стоял, и она поехала со Спиро одна, без Двойры, и наверху был Григорий, и он опять её не увидел.
То есть увидел — как видят чайку или сваю. Он даже сказал ей два слова, потому что бросил ей сверху верёвку: «Держи. Так, хорошо». И отвернулся.
Спиро грёб обратно и, не оборачиваясь, сказал:
«Барышня третий раз на «Меркурий» ездит. Бельё возят прачки, а вы не прачка».
«Я сестре помогаю».
«Сестра дома сидит».
Он прошёл ещё несколько гребков.
«Я не спрашиваю. Я говорю, что вижу».
✦ ✦ ✦
В июле она спросила.
Спросила поздно вечером, на тропе, где обыкновенно его выпускала, и спросила прямо, потому что притворяться перед ним было бессмысленно: он видел её каждый день, а она его — только когда хотела.
«Приворожить можешь?»
«Могу», — сказал Шофель немедленно.
«Не спеши. Подумай и скажи как есть».
Он поджал пальцы на ногах и подумал.
«Могу, — сказал он опять. — Только не отсюда».
«Почему?»
«Потому что он в море. Его тут нет, а того, кого нет, не приворожишь. Надо, чтоб он был рядом. Чтоб сходил на берег, ходил по улице, чтоб ты попадалась ему на глаза. Не один раз. Много раз, и не сразу, а от рейса к рейсу».
«Сколько?»
«Не знаю. Месяца три. Может, четыре».
Хая смотрела вниз, в балку, где стояла хата и где в хате сидела старуха, которая никуда из неё уже не выйдет.
«Из города, значит».
«Из города, — сказал он. — Из города можно».
И, помолчав, добавил быстро, тем голосом, каким торговался по мелочам:
«А в городе крыша будет? Своя?»
Она посмотрела на него сверху вниз.
«Будет».
✦ ✦ ✦
Дальше был август, и в августе не случилось ничего.
Хая работала как всегда. Принимала на пороге, называла цену, отпускала, кормила. Один раз съездила в город и, зайдя к Спиридону Ильичу за сорока рублями, спросила между делом, много ли всего лежит.
Купец назвал сумму.
Хая кивнула так, будто и сама знала, и убрала сорок рублей за пазуху, и по дороге домой два часа шла пешком вместо того, чтобы взять извозчика.
В другой раз, в конце месяца, она задержалась на Пересыпи и обошла три улицы, приглядываясь к объявлениям о комнатах, и нигде не спросила цену.
Тому, кто наблюдал бы за ней в тот месяц, показалось бы, что она ещё думает.
Она не думала. Решение было принято раньше — как принимались у неё все решения: не в ту минуту, когда произносится, а гораздо раньше, где-то в тишине, и вслух оно потом только объявлялось.
✦ ✦ ✦
Четвёртого сентября вечером Хая приготовила питьё.
Старуха уже год пила на ночь тёплое, с маком: без него ноги не давали спать. Питьё варила Хая, всегда сама, и всегда одинаково: горсть головок, кипяток, отстоять, процедить, с ложкой мёду, чтоб не так горько.
В этот вечер она сходила в сени и вернулась с мешочком, который стоял на верхней полке и который трогать не полагалось.
Отмерила она на ладонь.
Не на глаз — на ладонь, как отмеряла с восьми лет, как отмеряла при отце и как отмеряла потом три года у этой печи. Рука её не ошибалась никогда. Она положила ровно столько, сколько нужно, и знала, сколько нужно, и не пересыпала ни на крупицу больше, потому что больше и не требовалось.
Процедила. Добавила мёду. Помешала.
Понесла.
Горпина взяла кружку обеими руками, как брала всегда, и грела о неё пальцы, прежде чем пить. Отпила. Поморщилась.
«Горькое сегодня».
«Мак старый», — сказала Хая.
«Старый». Старуха отпила ещё. «Ну и пусть. Тепло — и ладно».
Она пила медленно, останавливаясь. Хая села рядом на лавку и стала ждать, и сидела, пока та не допила, и приняла у неё пустую кружку.
«Ноги разотрёшь?»
«Разотру».
Она растёрла ей ноги, как растирала все пять лет: сначала правую, потом левую, снизу вверх, пока не устанут руки. Старуха задрала голову к потолку и молчала. Один раз сказала: «Крепче». Хая надавила крепче.
Потом уложила её, поправила одеяло и села обратно на лавку.
Она сидела в темноте долго. Дыхание за спиной сделалось редким, потом ещё реже. Хая не оборачивалась и не считала — просто сидела, положив руки на колени, и смотрела в тёмное окошко, за которым ничего не было видно.
Когда за спиной стало совсем тихо, она встала и вышла в сени и легла там.
Утром она в комнату вошла один раз — за книгой.
Книга лежала в сундуке, завёрнутая в холст. Хая откинула крышку, взяла свёрток, опустила крышку и вышла.
На лавку она не посмотрела ни разу.
✦ ✦ ✦
Пустырь начинался сразу за выгоном, там, где кончались огороды и шли солончаки: голое место, полынь, битый кирпич, суховей.
Она пришла туда с книгой и с охапкой сухого бурьяна.
Они шли за ней.
Она поняла это шагов через двести после хаты, и поняла не глазами: сзади и чуть слева сделалось тяжело, как бывает, когда за тобой идут и не окликают. Она не обернулась. Она шла ровно, не убыстряя шага, и тяжесть шла за ней всю дорогу через выгон и остановилась вместе с ней на пустыре.
Хая сложила бурьян, положила сверху книгу и подожгла.
Бурьян взялся сразу, а книга не бралась. Огонь облизал её и отступил, потом лизнул с другого края. Холст свернулся и почернел. Кожа переплёта пошла пузырями, и от неё потянуло горелым рогом.
И вот тут её достало.
Оно навалилось сзади разом — на плечи, на затылок, между лопаток, — и придавило так, что она села на корточки, упершись руками в землю. Стало нечем дышать. В ушах пошёл гул, и внутри этого гула не было ни слов, ни голоса, а было одно только желание, огромное и тупое, — чтобы она перестала.
Хая не встала и не отползла.
Она стояла на четвереньках в двух шагах от костра, смотрела, как переплёт наконец занялся и как страницы пошли по краям рыжим, и держалась за землю, и ждала.
Оно давило, давило — и вдруг отпустило.
Отпустило разом, как отпускает верёвка, когда её перерезали. Хая мотнула головой, встала на колени, потом на ноги. Плечи болели. На пустыре было пусто и очень тихо, и полынь стояла неподвижно, и только костёр трещал.
Она подождала, пока прогорит дотла. Разбила головёшки палкой, разровняла и присыпала землёй.
За её спиной, у пояса, стукнула о ремешок бутылка. Шофель молчал. Он молчал всю дорогу туда и всю дорогу обратно и заговорил только к вечеру.
«Их теперь не держит».
«Знаю».
«Они на тебя злые».
«Знаю».
Он потоптался.
«А бабка?»
«Бабка остаётся», — сказала Хая.
✦ ✦ ✦
К Спиридону Ильичу она пришла в тот же день, после обеда, в новом платье и без узла.
Он усадил её, велел подать чаю и справился о здоровье.
«Как бабушка? Ноги?»
«Ноги плохо».
«Ох. Ох-ох-ох. — Купец покачал головой. — А я говорил: сырость. Я ей два года говорю: сырость, Горпина Мироновна, в балке сырость».
«Вот про это я и пришла».
Хая поставила чашку.
«Мы переезжаем».
Спиридон Ильич перестал качать головой.
«Куда это?»
«В город. Она больше в балке не может, у неё от сырости всё. И клиентам к нам далеко: пока доедут, пока спустятся, — иной так и разворачивается наверху. Она сказала: снимем в городе, поближе, и пусть ходят».
«А хата?»
«А что хата. Хата стоит, никуда не денется. Летом, может, и вернёмся».
Купец подумал.
«Оно-то верно, — сказал он. — Оно, конечно, верно. И ей полегче будет».
«Ей полегче будет».
«Так вам чего — задаток?»
«Нам всё».
Спиридон Ильич поднял на неё глаза.
Хая смотрела на него спокойно и молчала ровно столько, сколько нужно молчать, чтобы человек успел испугаться собственного вопроса.
«Всё, — повторила она. — Она велела забрать всё до копейки. В городе съём, обзаведение, задаток за полгода вперёд, они меньше чем за полгода не сдают. И потом, вы же понимаете, Спиридон Ильич: ей не двадцать лет. Она хочет, чтобы деньги были при ней. Она так и сказала: при мне».
Купец сглотнул.
«Так это ж… это ж считать сколько».
«Так посчитаем».
Считали час.
Он выкладывал на стол и говорил вслух: столько-то ассигнациями, столько-то серебром, а вот тут золотом, и золото он держал отдельно, в холщовом мешочке, перевязанном шпагатом. Хая пересчитывала за ним и один раз поправила: у него вышло на одиннадцать рублей меньше. Он вспотел, пересчитал сам, нашёл ошибку у себя и извинился дважды.
Потом он записал в книжку и повернул книжку к ней.
«Извольте посмотреть. Вот число, вот сумма, вот подпись. И вот тут распишитесь, что получили сполна».
Хая расписалась — одной буквой, потому что писать не умела.
«Кланяйтесь бабушке, — сказал Спиридон Ильич, провожая её до дверей. — И скажите: пусть даст знать, как устроитесь. Я, может, заеду. Я её пятый год не вижу — всё через вас да через вас. А прежде она сама приезжала, ещё на своих ногах».
«Скажу», — сказала Хая.
✦ ✦ ✦
Соседям на выгоне она сказала, что едет в город погостить на неделю: у сестры родины, надо помочь.
Двум бабам сказала это утром, а третьей, самой болтливой, — уже на дороге, когда та окликнула её сама. Больше никому ничего говорить не пришлось: за неделю в балку никто не сунулся бы и так.
Вещей она взяла немного. Три платья, бельё, ботинки, гребень, жестянку. Бутылку надела на пояс.
Деньги были зашиты в двух местах и ещё в мешочке под юбкой, и от них было тяжело идти, и она шла медленно и оттого казалась спокойной.
Дилижанс на Одессу отходил от почтовой станции в четвёртом часу.
Она села у окна, поставила узел на колени и обхватила его руками. Рядом сел мещанин с корзиной, напротив — женщина с двумя детьми. Кучер прикрикнул, дилижанс дёрнуло, качнуло, и он пошёл.
Дорога сначала идёт вдоль выгона, и оттуда с полверсты видно устье балки: тропу, тёрн, верхушки старых верб.
Хая сидела у окна, с той самой стороны.
Она смотрела прямо перед собой, на затылок кучера, и так и просидела, пока балка не осталась позади.
🤞 Продолжение следует.
Ваш Михаил Вяземский / Оккультный Советник
✦ ✦ ✦
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
