Лена толкнула дверь плечом — ключ в замке проворачивался туго, и она давно уже приноровилась открывать так. В прихожей было темно, только из кухни тянулась узкая полоса света и пахло чем-то жжёным, вроде сухого лаврового листа.
— Мам, ты дома?
Ответа не последовало. Лена скинула ботинки, прошла босиком по холодному линолеуму. Валентина Степановна сидела за столом в накинутом на плечи сером платке, и держала в руке стакан с остывшим чаем. Перед ней лежала раскрытая тетрадь по русскому, четвёртый класс — мать преподавала в школе на другом конце города, ездила туда каждое утро с двумя пересадками.
— Случилось что-нибудь? — спросила Лена.
Мать подняла глаза. Они были сухие, но усталые так, будто она проплакала час назад и теперь сидела пустая.
— Звонили из Озёрного. Прасковья Тихоновна померла.
Лена не сразу сообразила. Имя это в их доме не звучало никогда. Бабку по отцовской линии она видела один раз, когда ей было лет шесть — приезжала в гости толстая старуха с белёсыми глазами, посидела на табурете, пожевала сушку и уехала обратно в деревню. Больше ни разу.
— И что? — спросила Лена осторожно.
— Дом достался нам.
— Как — нам?
— Так. Завещание у неё было. Соседка, Дуся, мне всё по телефону рассказала. Прасковья, оказывается, ещё лет пять назад у нотариуса в районе оформила бумагу. На меня и на тебя.
— Странно, — сказала Лена. — Она же нас ненавидела.
Валентина Степановна усмехнулась — впервые за вечер.
— Ненавидела, да. Только Маруся-то её, новая невестка, бросила Володю задолго до того, как он под трактор попал. Сошлась с каким-то шофёром из района и укатила. А Прасковья осталась одна. Старая, больная, никому не нужная. Кому ещё дом отписывать?
Лена молчала. Она помнила отца плохо — обрывками. Помнила, как он подбрасывал её к потолку и она визжала от счастья. Помнила запах его рубашки — табак и одеколон «Шипр». А потом он уехал в деревню к матери, на выходные, и не вернулся. Через полгода они с матерью узнали, что он живёт там с Марусей. Ещё через два года — что его похоронили. Спьяну поскользнулся, попал под колесо трактора. Им не сообщили. Прасковья сама хоронила сына, и на похоронах не было ни бывшей невестки, ни внучки.
— Поедем? — спросила Лена.
— Завтра поеду. Одна. Тебе послезавтра коллоквиум, я помню. Управлюсь сама.
— Мам.
— Что — мам? Дом надо принять, Дуся документы передаст, ключи. Может, продадим потом. Деньги нам, сама знаешь, не лишние.
Это была правда. Зарплата учителя, Ленина повышенная стипендия — на это они и жили. Курточку Лена носила третью зиму, и подкладка на правом локте уже разлезлась.
— Тогда я с тобой, — сказала Лена. — Коллоквиум перенесу. Не хочу, чтобы ты одна туда ехала.
✦ ✦ ✦
Озёрное оказалось не таким, каким Лена его представляла. Она почему-то воображала покосившиеся избы, заросшие лопухом палисадники, лужи по колено. А посёлок встретил их асфальтированной центральной улицей, магазином с яркой вывеской и даже остановкой автобуса с расписанием. Только домов на улицах было много заколоченных — окна крест-накрест досками.
Дом Прасковьи Тихоновны стоял на самом краю, ближе к лесу. Лена ожидала развалюху, а увидела крепкий пятистенок под зелёной железной крышей. Забор высокий, глухой. Калитка — на трёх засовах.
— Мать честная, — пробормотала Валентина Степановна, разглядывая замки. — Что она там, золото хранила?
— Здравствуйте, девоньки.
Голос раздался сзади. Лена обернулась. Через дорогу, у соседнего домика, стояла худая высокая старуха в зелёной кофте, с непокрытой седой головой. Стояла, сложив руки на груди, и смотрела на них в упор. Не улыбалась.
— Вы Дуся? — спросила Валентина Степановна.
— Я — Авдотья. Дусей меня покойная Прасковья кликала, царствие ей небесное. А вы, стало быть, Валюха с дочкой. Ну, идите, идите, открывайте. Я после зайду, документы принесу.
Она говорила правильно, без деревенского нажима, и от этого её слова звучали особенно неприятно. Будто человек, который знал что-то и нарочно показывал, что знает.
Замки поддались с трудом. Калитка скрипнула, во дворе пахло прелым листом и чем-то ещё — пряным, сухим, похожим на полынь. Лена огляделась. Двор был чистый, метёный, посередине каменная дорожка к крыльцу. У сарая аккуратно сложены дрова.
В дом они вошли вдвоём. Сени, потом большая горница с печкой. Печка тёплая — кто-то протапливал. Над столом висела керосиновая лампа, хотя в комнате было электричество, у двери выключатель. На комоде — фотографии в рамках. Лена подошла. На одной — молодая Прасковья, ещё не толстая, в платочке, с младенцем на руках. На другой — Володя-подросток. На третьей — Володя уже взрослый, в военной форме, перед уходом в армию.
Их с матерью на этих фотографиях не было.
— Странно, — сказала Лена.
— Что странно?
— Чисто очень. Будто человек живой ещё.
Валентина Степановна оглянулась, кивнула медленно.
— Дуся, видать, прибралась перед нашим приездом. Соседка как-никак.
В горнице было ещё две двери. Одна вела в спальню — там стояла высокая железная кровать, застеленная серым покрывалом, и сундук в углу. Вторая — в маленькую комнатку без окон, что-то вроде кладовой. Туда Лена заглянула и сразу закрыла дверь обратно.
— Мам, посмотри.
Валентина Степановна заглянула. На стенах кладовки висели пучки сухих трав. Десятки, может, сотни. Тщательно перевязанные суровой ниткой, подписанные карандашом на бумажных бирках. Полынь, чернобыльник, девясил, тысячелистник. Ещё какие-то, незнакомые. Полки были заставлены тёмными пузырьками с притёртыми пробками. Лена взяла один, повертела — внутри переливалась густая тёмно-красная жидкость. Бирка на нитке: «На страх. Сорок дён».
— Положи, — резко сказала мать.
Лена положила.
— Знахаркой она была, что ли? — спросила Лена.
— Что-то вроде того.
— Тогда понятно, почему у неё столько замков.
Валентина Степановна не ответила.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
