⏮️ Предыдущие части рассказа читать здесь:
Прошёл год.
Дело пошло по накатанной. Серафим работал три вечера в неделю, по средам, четвергам и пятницам. По понедельникам и вторникам отдыхал. По выходным иногда проводил с Парамоном неформальные встречи: они ходили в местный пивбар «Фрегат», где Парамон, к удивлению Серафима, уважал «Жигулёвское» в розлив.
— Я простое существо, — объяснял Парамон. — Меня не балуй.
В пивбаре никто их странностей не замечал — Парамон умел при необходимости становиться неотличимым от рядового жителя Больших Лещей.
К концу первого года через кухню Серафима прошло почти шестьсот чертей. Капа располнела на печёнке. Серафим — на благодарностях, выражавшихся, среди прочего, в виде продуктов, которые ему регулярно подкладывали в холодильник: то вдруг появлялась палка хорошей сырокопчёной колбасы, то банка чёрной икры, то целая сёмга. Серафим сначала спрашивал — кто принёс? — а потом перестал спрашивать.
Одно его смущало.
Он всё ждал, что в нём проснётся сопротивление. Что вот он однажды посмотрит на очередного чёрта с папкой и скажет: всё, хватит, не могу больше, выйдите вон, я возвращаюсь в епархию каяться. Но этого не происходило. Наоборот: с каждым месяцем работа казалась ему всё более естественной. Как будто он всю жизнь только этим и занимался, а служба в храме была ошибкой молодости — неуклюжей попыткой заниматься тем же самым, но без понимания процесса.
Однажды он поймал в зеркале своё отражение и удивился: в зеркале был Серафим Аркадьевич Куделькин, тридцати девяти лет, лысоватый, в халате. Только глаза были чужие. Спокойные, как у человека, который знает что-то такое, о чём другие даже не догадываются спросить.
Он подмигнул отражению. Отражение подмигнуло в ответ — не сразу, с лёгким опозданием, как бывает у человека, который думает о другом.
✦ ✦ ✦
Через два года Парамон сообщил, что Серафима зачисляют в штат.
— Поздравляю, Серафим Аркадьевич. Вы первый за тридцать лет, кто прошёл испытательный срок без выгорания. Контролёры в восторге. Аким лично выписал представление.
— И что теперь?
— Теперь — повышение. Вам предлагают должность младшего оформителя по округу. С перспективой стать старшим лет через десять-двенадцать. Зарплата, как мы уже обсуждали, начисляется в специальной валюте, конвертируемой в любые земные блага по мере необходимости.
— А на земле я остаюсь?
— Пока да. Лет двадцать ещё. Потом — переезд.
— В Ад?
— На объект. У нас не принято говорить «Ад». Это бытовое.
Серафим кивнул.
В этот вечер он сел на кухне один, без Парамона, налил себе чай в чашку с надписью «Лучшему батюшке», и попытался вспомнить, в какой момент он перестал быть прежним собой и стал тем, кем стал.
Получалось, что момента не было. Был плавный процесс — как сквозняк, который начинается с тонкой щели и заканчивается тем, что в комнате другая температура. Сначала он списывал чертям грехи из необходимости. Потом — из жалости. Потом — из рабочего интереса. Потом — из удовольствия от хорошо выполненной работы.
В какой именно момент у него поменялись глаза в зеркале, он сказать не мог.
Но, признаться по-честному, его это не очень беспокоило.
✦ ✦ ✦
Через семь лет после того вторника Серафим Аркадьевич Куделькин получил повышение во второй раз.
Его перевели из младших оформителей в старшие. Под его руководством оказался отдел из двенадцати чертей средней квалификации, плюс одна секретарша из числа неупокоенных. Кабинет ему выделили на первом этаже здания, которого в Больших Лещах официально не было: оно стояло между гаражным кооперативом и заброшенной котельной, видели его только сотрудники Канцелярии и собаки.
В кабинете висел календарь с видом Иерусалима — Серафим повесил его в шутку, и шутка прижилась. На столе стояла фотография Капы (кошка к этому времени стала совсем ленивой и почти не вылезала из кресла).
Иногда к Серафиму на приём приходили молодые черти — стажёры, нервничающие, потеющие, мнущие в лапах папки. Они смотрели на него с тем же выражением, с каким когда-то смотрел Вислоух в его первый рабочий день.
— Серафим Аркадьевич, — лепетал очередной стажёр, — у меня тут ситуация… клиент выскользнул… контролёр требует… отчёт за квартал…
Серафим слушал не перебивая. Потом смотрел в папку, кивал и говорил своим новым ровным голосом, который давно уже стал его собственным:
— Зачтено, оформлено, спишите.
Стажёр выдыхал. Папка в его лапах дёргалась и тяжелела. Стажёр кланялся и уходил.
А Серафим оставался один в своём кабинете между гаражным кооперативом и заброшенной котельной, смотрел на фотографию Капы, на календарь с видом Иерусалима, на свои ухоженные руки с лёгкими тёмными пятнышками на тыльной стороне ладоней — пятнышки появились в прошлом году, и Парамон сказал, что это нормально.
Иногда Серафим вспоминал, что когда-то в молодости был священником и верил в Бога.
Это воспоминание не вызывало у него никаких особенных чувств. Просто было — как и многое другое в долгом и спокойном производственном процессе, в который он, неожиданно для самого себя, оказался очень удачно вписан.
✦ ✦ ✦
А в субботу он разбил чашку.
Чашку с надписью «Лучшему батюшке» — ту самую, подаренную когда-то прихожанкой. Серафим мыл её, чашка выскользнула и разлетелась на крупные осколки.
Серафим постоял над осколками. Потом наклонился, собрал их в совок, ссыпал в пакет, пакет отнёс в мусорное ведро.
Особенных чувств он не испытал. Чашка как чашка.
Вечером пришёл Парамон. В руках у него был небольшой бумажный пакет.
— Серафим Аркадьевич, добрый вечер. Я ненадолго. Поздравить.
— С чем?
— Контролёр сегодня утром подписал представление. Вас официально признали лучшим оформителем округа за финансовый год. От ведомства — вот.
Из пакета он достал чашку.
Чашка была фарфоровая, тонкая, очень белая, с тёмно-красным ободком. На боку золотом, аккуратной типографской вязью, шла надпись:
«ЛУЧШЕМУ ОФОРМИТЕЛЮ!»
Серафим взял её в руки. Чашка оказалась лёгкой и приятной на ощупь.
— Спасибо, — сказал он.
— Заслуженно, — сказал Парамон. — Только заслуженно.
Парамон ушёл. Серафим помыл новую чашку, налил в неё чаю, выпил. Чай был обычный, никакого особенного вкуса. Чашка хорошая. Удобно ложится в руку.
Серафим почистил зубы и пошёл умываться.
И когда, умывшись, поднял голову к зеркалу — увидел, что у него на лбу, по обе стороны от пробора, там, где сегодня весь день чесалось, под кожей шевелятся два небольших уплотнения. Не очень большие. Симметричные. Чуть бугрящиеся, чуть подвижные — словно решающие, выходить или ещё подождать.
Он стоял и смотрел.
Уплотнения шевельнулись ещё раз и замерли. — Вот и рожки растут, — равнодушно подумал Серафим.
Он выключил свет в ванной и пошёл спать.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
