⏮️ Предыдущие части рассказа:
Двухсотлетний договор. Хроника одного рода. Часть 9
От автора
Напомню тем читателям, кто подключился к истории позже. Ко мне обратилась клиентка, которую я в рассказе называю Еленой. Я сделал ей диагностику, увидел у её души беса, пришедшего с её душой из прошлого воплощения. По её просьбе вышел в Хроники Акаши и там увидел цепь событий, которые и привели к тому, что её душа сегодня, в двадцать первом веке, живёт с этим бесом. Отчёт Елена от меня получила отдельно. Я же написал по той истории художественную повесть, которую читатель сейчас и читает.
В предыдущих восьми частях: осенью 1814 года крепостная баба Прасковья в костромской деревне подписала с цыганским колдуном договор кровью и приняла в избу деревенского чёрта Нафаила. По женской линии, через колено, чёрт шёл уже без малого сто лет — от Прасковьи к её внучке Матрёне, от Матрёны к её внучке Аграфене. Аграфена прожила с Нафаилом двадцать три года, за это время чёрт вырос, рода поднялись в купечество, дом в Костроме стоял каменный, двухэтажный. В тринадцатом году Аграфена заболела воспалением лёгких, передала Нафаила своей внучке, двадцатипятилетней Дарье, и умерла. Дарья к тому времени уже три года была замужем за галичским купцом Платоном Савельевичем Крыловым. Детей у них не было.
Что было с Дарьей в те пять лет, которые ей оставались до восемнадцатого года, — в этой части.
Часть девятая. Короткое лето
Галич стоит на берегу озера, в двухстах верстах от Костромы, в стороне от большой воды. Городок тихий, купеческий, с озёрными рыбными промыслами и хорошим льняным уездом вокруг. К нему от Костромы идёт старая грунтовая дорога через леса, и зимой по ней часто приходится пробиваться в обход — через сугробы и замёрзшие болота.
Дарья, возвращаясь в Галич после похорон Аграфены, смотрела в окно тарантаса на эту дорогу всю первую половину пути. Снега уже не было, дорога раскисла, тарантас качало и подбрасывало. Платон сидел напротив, читал вчерашнюю «Костромскую газету» и время от времени поднимал на жену глаза — проверить, не укачало ли. Дарья смотрела в сторону. Думала.
На третьей остановке она вдруг сказала мужу:
— Платошенька. Я теперь по бабушкиному делу в Галиче работать стану.
Платон сложил газету, посмотрел на жену долго, потом кивнул.
— Дело твоё, Даря. Я тебе мешать не буду.
Он знал. Ему ещё перед свадьбой мать Дарьи Евдокия, отвёдши в сторонку, вполголоса сказала: «Платон, жену ты берёшь хорошую, но при ней бабка, и жена у бабки в ученицах с шести лет. Ты в это не лезь, нас не спрашивай, и всё будет хорошо». Платон тогда спросил только одно: «Вредить мне будет?» — и Евдокия, глянув ему прямо в глаза, ответила: «Не будет». Платон кивнул и за эти три года ни разу не пожалел, что согласился. Прямо Дарья ему про своё дело никогда не рассказывала, он никогда не спрашивал. Так у них и повелось.
А в тарантасе вместе с ней, невидимый, лежал на её плече Нафаил — тяжёлый, опытный, с медленным ровным дыханием. На новой хозяйке ему было спокойно. Он её знал с шести её лет.
✦ ✦ ✦
Дом Крыловых стоял на Кривой улице, в двух кварталах от озера. Хороший купеческий дом, деревянный, в два этажа, с мезонином, с надворными постройками и с двумя складами поодаль. Платон держал дело: скупал у крестьян уезда лён-сырец, держал тут же в Галиче лёгкое производство — трепальню и чесальню, — и готовый лён сплавлял по рекам до Костромы, а оттуда — в Питер и в Москву. Дело шло хорошо.
Дарье в этом доме досталась верхняя угловая комната — дальняя, тёплая, с окнами на маленький сад и с двумя печами. Одну печь они с мужем перекладывать не стали: в дальнем углу за ней, как и у Аграфены в Костроме, образовалось то самое место, которое было нужно. Дарья повесила над ним платок, убрала в угол маленький столик. Через неделю после возвращения из Костромы, в полнолуние, она впервые одна покормила там Нафаила. Он ел как всегда, спокойно. Принял новый угол.
С того же полнолуния по Галичу пошла молва.
Молва эта пошла не потому, что Дарья хоть кому-то сказала. Сказать она не сказала. Просто бабы в Галиче такие вещи слышат — не ушами, а чем-то, что у них внутри звенит, когда рядом появляется та, к кому можно пойти. Первой пришла прачка, работавшая у Платона на трепальне, — с простым делом: муж начал пить, оставлял без копейки. Дарья знала, что на пьянство есть хорошая старая работа, бабка её когда-то показывала. Велела прачке принести мужнюю рубаху, ношеную, нестираную, а сама ночью того же дня пошла на Воскресенское кладбище одна.
Принесла с собой, как учила бабка, дары не кому-нибудь, а самому хозяину здешнего покоя — Погостнику. У Аграфены этот расчёт был верный и проверенный: Погостнику несут крепкое и дорогое, а не то, что мужикам на поминках суют. Взяла Дарья штоф хорошей казённой водки, пачку дорогих сигар, которые Платон выписывал из Петербурга через знакомого, и положила всё это под старой липой на кладбищенском перекрёстке — там, где сходились две главные дорожки. Рядом, на тряпицу, — ещё медяков горсть, для стражников.
Поклонилась в четыре стороны. Потом поклонилась земле — низко, в пояс, не крестясь. И, не поднимая глаз, заговорила тихо:
— Погостник-батюшка, хозяин здешнего покоя, спящие твои. Пришла я к тебе не с пустой рукой и не с пустым делом. Дары мои прими, не побрезгуй. Дай мне, батюшка, спящего своего — того, кто при жизни вина не брал, кто в рот не подносил, кто трезвый в землю лёг. Пособи, покажи.
Посидела молча, лицом к земле. Долго сидела, пока не услышала над самой головой резкое карканье.
Подняла глаза. На одном из дальних крестов, в глубине кладбища, сидел ворон — крупный, чёрный, и каркал к ней, глядя. Увидев, что она посмотрела, ворон снова каркнул, снялся с креста, перелетел на следующий, дальше. Каркнул. Дарья пошла за ним.
Ворон вёл её через аллеи, свернул раз, другой, и сел на крест старой, поросшей уже травой могилы. Покосившийся крест, плита в головах ещё читалась: «раб Божий Евлампий», преставился в девяносто восьмом году. Дарья про такого ничего не знала — и знать не могла. Но Погостник её сюда привёл, ворон показал: этот. Тот, кто при жизни вина не брал и чья трезвость крепка и пригодна для дела.
Дарья поклонилась могиле, потом отдельно — Погостнику в ту сторону, где лежали дары. Достала из-за пазухи прачкину мужнюю рубаху, и через эту могилу, с заговором, рубаху трижды протянула — так, чтобы тень её прошла над самым крестом. Шептала по-старому:
— Евлампий-раб чарки не нашёл — трезвый в могилу сошёл. Как он в земле лежит — так и в рабе таком-то охота к вину недвижно спит. Как крест над Евлампием стоит — так и над рабом таким-то стоит, от чарки сторожит. Трезвость Евлампиева — в рубаху ему, крест Евлампиев — над плечами ему. Слово моё крепкое — ключ в воду, замок в землю, язык мой под камень.
Ворон, всё это время сидевший на кресте, дождался последнего слова, каркнул в последний раз и улетел в темноту. Дело было принято.
Дарья рубаху свернула, понесла обратно. Прачке наутро отдала, велела мужу в этой рубахе три дня его продержать не снимая.
Через месяц прачкин муж пить перестал. Потом пришла другая, потом третья. К лету четырнадцатого года к Дарье стучались уже по две-три бабы в неделю — тихо, задним двором, ночью.
Дарья работала быстрее бабки. Аграфена в своё время говорила: торопиться нельзя, дело не любит спешки. Дарье же — двадцать пять, кровь горяча, дело идёт сразу, Нафаил при ней послушен и лёгок. Она ему велела — он исполнял. Отворот — так отворот. Присушка — так присушка. Бабы из Галича и окрестных деревень выходили от неё довольные, цены Дарья брала божеские, и молва уже расходилась за пределы уезда.
И в это самое время, в конце весны четырнадцатого года, к ней пришла Татьяна Лыкова.
✦ ✦ ✦
Татьяна была жена галичского мещанина, торговавшего у себя на дворе мукой и крупой. Сама нестарая, лет тридцати, собой невидная — широкобедрая, плосколицая, с жидкими волосами под платком. Пришла тёмным майским вечером, села у Дарьи за стол, долго молчала, мяла платок, всхлипывала. Потом выговорила.
Есть у них по соседству мужик — Лаврентий Коржиков, кузнец. Женат, двое детей, младшему два года. И вот она, Татьяна, уж года полтора этому Лаврентию в рот заглядывает. Всё у неё от него мутится в голове. В церкви на него смотрит вместо Христа. По ночам не спит, думает. А он её будто и не видит. Пройдёт мимо двора — бровью не поведёт. Муж Татьянин — тихий, нестаростный, не бьёт, не пьёт; но ей от этого только хуже. Лучше бы бил. А Лаврентий…
— Сделай, Дарьюшка. Чтоб он ко мне пришёл. Чтоб я ему снилась, чтоб он без меня жить не мог. Чтоб он меня увидел, как человека, не как прохожую. А дальше уж я сама разберусь.
Дарья посидела, послушала. Голова у неё в ту минуту уже сама собой знала, что делать, — как всегда, когда приходила баба с делом. Она решила: дело рядовое. Приворот — он и есть приворот, бабы такие вещи просят каждый день. Пусть Лаврентий к Татьяне покажет внимание, а что у них дальше будет — дело не Дарьино.
— Ладно, Татьяна. Сделаем. Принеси мне что-нибудь его, с самого тела, свежее. Чтоб прямо с кожи его снятое, не стираное, не сушеное. Смекай сама, как добыть.
Татьяна смекнула. Она, полтора года не отводившая от Лаврентия глаз, и так уже была вся деревня на зубах: жена Лаврентия на неё смотрела волком, соседки шептались. Надо было идти прямо к нему.
На третий день Татьяна собрала в узелок два кухонных ножа и большие ножницы, накинула на голову чистый платок белого льна и пошла к Лаврентию в кузню, как любая мещанка, которой надо ножи подточить. В кузне стоял жар от горна, Лаврентий был в одной рубахе, потный, с закатанными рукавами, работал. Татьяна поздоровалась как с чужим, положила узелок на верстак, попросила подточить. Лаврентий бросил на неё один быстрый взгляд — и в этот миг у Татьяны как раз на что-то нашёлся повод. Она шагнула к нему, вытянула из-за ворота тот самый белый платок и, не спросив, смахнула ему пот со лба. Платок прошёл по его коже сверху вниз — от виска до брови, — и на белом льне остался тёмный влажный след. «Прости, Лаврентий Палыч, — сказала Татьяна. — Больно уж ты потный». Лаврентий посмотрел на неё второй раз, подольше, моргнул. Ничего не сказал.
Татьяна вышла, платок сложила, положила за пазуху. На следующую ночь принесла Дарье.
✦ ✦ ✦
Приворот Дарья сделала в ту же ночь.
Сделала, как учила бабка: на похотного беса Енаху, которого в чёрной традиции и зовут на такое дело. Нафаил в делах любовных был не силён — в них у них в роду всегда звали со стороны, и бабка показывала внучке Енаху как своего привычного помощника по этой части.
Дарья встала у стола. Платок с Лаврентьевым потом разостлала перед собой. Сверху положила пучок Татьяниных волос и каплю её крови из наколотого пальца — чтобы её плоть с его плотью на этом платке срослась. Ножом обвела платок крестом наоборот, углами против солнца. Потом, глядя в тёмный угол, где лежал Нафаил, — но говоря мимо него, выше и дальше, к сатане и к Енахе, — заговорила:
— Встану не благословясь, пойду не перекрестясь, из дверей не дверьми, из ворот не воротами, не в чистое поле, не на восток, а на западной стороне хребтом. На западной стороне живёт сам сатана, злой мучитель Ирод царь. Ай же ты, сам сатана, злой Ирод царь, пошли ты на раба Лаврентия триста бесов, пятьдесят дьяволов, три и два и единого похотного беса Енаху. Ты, Енаха-бес, великий, дюже похотный, зри да смотри, как я тебе молюсь, да челом в честь тебе об половицу бьюсь, да руками не разводи, а мне подмогни: лети, полетай за рабом Лаврентием, найди его, к рабице Татьяне приведи, сердце его пересуши, душу его переломи, без Татьяны жить ему не давай. Днём не есть ему, ночью не спать ему, мимо идти — ноги сами к Татьяне ведут. Слова мои крепки и тверды, из ключа в ключ, из замка в замок.
Свернула платок с волосом и каплей в тугой узел, перевязала красной ниткой в три оборота, приложила на миг ко лбу — и отложила.
Но в ту самую минуту, когда Дарья зачинала молитовку и пошла именами — сатаны, Ирода, Енахи, — Нафаил в углу замолчал особо. Обычно чужих бесов он терпел — лёгким шорохом, коротким стуком давал знать, что он рядом, что слышит, что при случае подхватит. А тут — тишина. Тяжёлая, плотная, глухая, как будто Нафаил отвернулся и смотрел в другую сторону.
Дарья на это внимания не обратила. Молодая была, торопилась, кровь в ней ходила быстро. Доделала. Узелок отдала Татьяне на следующий день, велела носить у сердца, никогда не снимать, и ждать.
Недели через две Лаврентий Коржиков пришёл к Татьяне в первый раз. Посмотрел на неё впервые. Через месяц был уже каждый вечер. Татьяна светилась.
А дальше всё пошло не так.
✦ ✦ ✦
Не выдержала насилия душа.
Это Дарья поняла позже, когда разбирала, что случилось, уже задним числом. А в тот момент всё шло как бы и правильно: Лаврентий к Татьяне приходил, сам к ней был привязан, дома у себя стал чужой. Жена его плакала, дети жались к матери, но мужика это не трогало — он шёл к Татьяне через день, потом каждый день, а потом перестал и ночевать дома.
К середине лета Лаврентий начал странно себя вести. То у Татьяны сидит, на неё смотрит, слова сказать не может — как немой. То вдруг среди разговора уйдёт и до вечера пропадёт, бродит по городу, по набережной. То во сне кричит. Жена его застала раз: сидит Лаврентий на лавке у себя в избе, уже где-то с час, и ничего не делает, только в одну точку смотрит и беззвучно плачет. Жена подошла, спросила — молчит. Ничего не сказал.
Татьяна тоже стала бояться. То любит, как любила, то глядит на него — а он будто не он. Попыталась она с ним поговорить — он её взял за плечи, долго держал, в глаза смотрел, так, что у неё сердце остановилось. Потом ушёл и не возвращался три дня.
На четвёртый день Лаврентия нашли в его кузне, под балкой, на верёвке.
✦ ✦ ✦
Это случилось в самом конце июля четырнадцатого года. Почти в один день с тем, как Россия объявила войну Германии.
Жена Лаврентия осталась с двумя малолетними детьми на руках, без кузнеца, без кормильца, в год, когда у всех мужиков забирали лошадей и отправляли их самих на фронт. Кузню закрыли, заказы пропали. К осени у них в избе стало голодно. К зиме — хуже. К февралю пятнадцатого года, в самую лютую стужу, младший ребёнок — тот самый двухлетний, про которого Татьяна слышала мельком, — умер. Болел с осени, ослаб, а кормить его уже было нечем: хлеб в доме закончился, мать сама еле ходила, последнюю корову свели со двора ещё до Рождества. Мальчик уснул у матери на руках и не проснулся.
Татьяна Лыкова после Лаврентьевой смерти ещё две недели ходила почерневшая, потом слегла сама, в горячке. Муж её, тот тихий мещанин, не выгнал, не укорил — только ходил молча по избе и смотрел на жену страшным взглядом. Через месяц Татьяна оправилась — но стала другой. Молчаливой, серой. В церковь ходить перестала. К Дарье — тоже.
А Дарья всё это узнавала постепенно, одно за другим. Сначала про Лаврентия, потом — через ту же Татьянину соседку — про жену его. Потом, уже в феврале, — про ребёнка.
✦ ✦ ✦
В ту ночь, когда Дарье пересказали про ребёнка, она сидела в своей верхней угловой комнате одна. Платон был в отъезде, хозяйство в доме затихло. Дарья сидела на кровати, в одной рубахе, с распущенной косой, и смотрела в тот угол, где за печью лежал Нафаил.
Долго смотрела. Наконец заговорила.
— Ты видел?
Из угла отозвалось коротко, ровно: видел.
— И знал, что так ляжет?
Снова пауза. Потом — ясно, так, как он говорил редко: знал.
— Почему не сказал?
Из угла помолчало, потом ответило тяжело, с внутренней горечью: не моё было дело. Ты Енаху звала. Я при чужом бесе — сторона.
Дарья долго сидела. Поняла.
С Енахой дело идёт через сторону. Нафаил — её собственный бес, её родовой, при ней с детства. Он стоит в углу и видит всё, но в чужую работу не лезет — чужого беса звали, чужой бес и отвечает. А что Енаха — похотный, низкий, работающий через самое тёмное в человеке, — это Нафаил знал всегда. И если бы она спросила его заранее, до того, как позвала, — он сказал бы. Но она не спросила. Она позвала через его голову, как зовут, когда торопятся, как зовут, когда считают, что дело рядовое.
А у бабы Татьяны внутри была тяга чёрная, гнилая. На отнятие, не на любовь. И Енаха, пущенный через эту тягу, вышел не присушкой, а ножом в четыре жизни.
— Прости, Нафаня, — сказала Дарья. — Теперь буду тебя спрашивать. Всегда. Перед каждым делом.
Из угла отозвалось тяжело и ровно — как кивают головой: так.
С той ночи Дарья в работе стала другая. Бабам, приходящим к ней, задавала вопросы, которых прежде не задавала. Долго всматривалась в глаза. Иногда отказывала. Перед каждой работой — посоветовалась с Нафаилом. Если он молчал — ждала до следующего полнолуния. Если давал в голову тяжёлое — не бралась.
Бабка Аграфена учила её этому словами. А до неё Дарья дошла одной ночью, через четыре жизни.
✦ ✦ ✦
Так шли месяцы, годы.
Война шла тяжело. В Галиче, как везде, уходили мужики, потом приходили калечеными, потом похоронки. Платон от мобилизации получил отсрочку — его дело работало на армию, лён шёл на палатки и на обмундирование. Цены поползли вверх. К пятнадцатому году хлеб в Галиче стоил уже в два раза против довоенного. К шестнадцатому — в три. В Костроме у лавок стояли очереди с ночи.
Дарья писала родне в Кострому — Евдокии, дядям Николаю и Сергею. Приходили ответы всё реже, всё тревожнее. Сергеев старший сын погиб в Галиции в пятнадцатом году. Николаева лавка на Молочной горе разгромлена в хлебном бунте весной шестнадцатого. Дядя Николай, писала Евдокия, постарел на десять лет за один год.
Платон, державшийся долго, к осени шестнадцатого стал хмурый. Сидел вечерами над счётами, качал головой. У него на складах лежал товар — готовая ткань, лён-сырец, нераспроданные остатки. Продавать было некуда — большие клиенты в Питере уже не брали, в Москве брали, но с копеечной прибылью.
В феврале семнадцатого года отреклись. По Галичу пошли митинги — негромко, без крови. В марте появился первый городской совет. На лавках стали клеить бумажки про «справедливое распределение». Платон как раз в эти недели перевёл весь запас наличных из Галичского банка к себе в дом, в несгораемый ящик.
Летом ещё можно было торговать. Осенью — уже с оглядкой. В октябре, когда в Петрограде большевики взяли власть, в Галиче об этом узнали через два дня по газете, и в ту же ночь Платон, вернувшийся из Костромы, сказал Дарье:
— Даря. Мы здесь не усидим.
Дарья кивнула. Она уже и сама это знала.
— Куда, Платошенька?
— В Москву. Повезём товар — всё, что со складов сняли. Там пока берут. Продадим — на вырученное купим чего в Замоскворечье, дом ли, участок ли. Оттуда, из Москвы, дальше решать будем. Может, на юг. Может, в Сибирь. Здесь сидеть — реквизируют по весне, точно реквизируют.
— Когда едем?
— По санному пути. Как встанет. В декабре-январе. Две подводы, сам сяду на первую, ты — на вторую. Приказчика Михея возьмём, и Гришку, племянника, он стрелять умеет.
Дарья посидела, подумала. Спросила:
— Через Ярославль?
— Через Ярославль.
Она ещё посидела. Потом кивнула.
— Хорошо, Платошенька. Поедем.
✦ ✦ ✦
В доме начали собирать.
Декабрь семнадцатого в Галиче выдался морозный, с большими снегами. Дорога на Ярославль стала уже к Николе зимнему. Платон с приказчиком грузили две подводы: на первой — тюки с отборной льняной тканью, на второй — сундуки с лучшим товаром, плюс узел с самым ценным — серебряная посуда, иконы в окладах, деньги, документы. Всё увязали в солому, накрыли рогожами, рогожи — шкурами.
Дарья в свою комнату пошла на третий день после Рождества, ночью, накануне отъезда.
Села у своего угла. Посмотрела.
— Нафаня. Едешь со мной.
Из угла отозвалось плотно, спокойно: с тобой.
— Дорога далёкая. Не пустяк.
знаю.
— Береги нас.
Долгая, очень долгая пауза. Потом — то, чего Дарья не ожидала услышать. Не сразу поняла даже.
буду, пока смогу.
Она повторила про себя. Переспросила:
— Что значит — пока смогу?
Из угла уже не ответилось. Нафаил замолчал.
Дарья долго сидела. Потом встала, задула свечу, легла спать. Утром не думала об этом — было не до того. Утро, сборы, запряжка, последние хлопоты.
✦ ✦ ✦
Выезжали рано, затемно.
На дворе было тридцать по Реомюру, снег скрипел, лошади дышали паром. Во дворе, у ворот, стояли две подводы, готовые. Платон, в тулупе и в мохнатой шапке, отдавал последние указания старшему приказчику, который оставался на хозяйстве. Михей и Гришка проверяли упряжь. Дарья в собольей шубе, в пуховом платке, с муфтой, стояла у второй подводы и смотрела на свой дом — деревянный, в два этажа, с замёрзшими окнами.
Потом обошла подводы, тихо, одной ей понятным шагом — спереди каждой, потом слева, потом справа, потом сзади. Провела рукой по дуге первой, по дуге второй. Никто, кроме Платона, внимания на это не обратил. Платон тоже не смотрел прямо, но знал, что жена обводит.
Дарья, обведя, поклонилась лошадям — не глубоко, коротко, в пояс. Каждой отдельно. Что-то пошептала в морду каждой, пар от её дыхания смешивался с паром лошадиным. Лошади стояли тихо, слушали.
Потом Дарья села на вторую подводу, в середину, между сундуков, закуталась в шкуру. Платон сел на первую. Михей — рядом с ним. Гришка, семнадцатилетний племянник Платона с берданкой за плечом, — с Дарьей.
Открыли ворота.
Выехали на Кривую улицу, свернули на Ярославскую дорогу. Галич спал, нигде ни огня, только где-то далеко на озере, в сторожке, тускло светилось оконце. Колокол на Никольской церкви как раз начал отбивать пятый час.
Дарья оглянулась один раз.
Дом её, с мезонином и с угловым окном верхней комнаты, ещё виден был сквозь утреннюю мглу. В окне том, в том самом, Нафанином, ничего не светилось.
Потом дом скрылся за поворотом.
До Ярославля было сто двадцать вёрст зимней дороги. До Москвы — ещё двести пятьдесят.
✦ ✦ ✦
Ярославль прошли за полтора дня.
Дороги в тот год были ещё относительно живые. Снежные, наезженные, с редкими встречными обозами. Мороз держал крепко, сани шли ходко. Платон правил первой подводой, Михей сидел с ним рядом с ружьём поперёк колен; Дарья на второй, с Гришкой. Ночевали в Буе, в постоялом дворе на окраине, — хозяин был мутный, но лишнего не спросил. Утром вышли до света.
В Ярославле Платон собирался перехватить день у старого знакомого купца, пересчитать наличные, перевязать товар поплотнее для главного перегона. Не получилось. В Ярославле уже стояли красные патрули на перекрёстках, на Думе висел лозунг, по улицам ходили с винтовками мальчишки в шинелях. Старый знакомый встретил Платона на пороге, шепотом: «Уезжай. Завтра мимо моего дома пройдут с обысками. Уезжай». Платон кивнул, пересчитал самое нужное в дорогу, переночевал одну ночь, и в пять утра они уже были на Ростовском тракте. Дарья за всё это время сказала три фразы, и ни одна из них не была громкой. Нафаил при ней молчал.
Молчал он и весь следующий день.
На третий день, к полудню, они въехали в густой еловый участок в сорока верстах от Ростова. Дорога здесь резко сужалась, выходя на узкий, накатанный всего в две колеи, прямой отрезок между двух стен ельника. Ветра не было. Солнце сквозь вершины не проходило. В двух колеях снег был утоптан в лёд.
За поворотом дорогу перегораживала упавшая ель.
Платон придержал лошадей.
В ельнике справа и слева — снег, нетронутый, белый. Слишком белый. Платон это увидел сразу.
— Михей, — сказал он тихо. — Ружьё.
Михей поднял ружьё. В этот момент из-за ели, с правой стороны дороги, вышли четверо. Двое с винтовками, один с обрезом, один — с топором. Винтовки уже были вскинуты. Плечи, лица, руки — не солдатские, не красноармейские. Мужики. Худые, бородатые, в рваных тулупах. Из тех, кто полгода назад сам, может, пахал, а сейчас пошёл в лес, потому что дома нечего было есть.
Один из них, с самой длинной бородой, заговорил:
— Купец. Слазь. Что везёшь — наше. Не дёргайся — может, и живой останешься.
Платон не слез.
Михей выстрелил первым. Попал в того, что с обрезом, — тот упал на колени, обрез выпал в снег. Тут же со стороны леса ударили три винтовочных выстрела разом. Михей ткнулся лбом в передок саней и сполз.
Платон успел сдёрнуть с пояса наган — довоенный, ещё отцовский, — выстрелил раз, два, третий раз. Один из мужиков вскрикнул. Но пока Платон целился в четвёртого, сбоку, от самых саней, вырос ещё один — пятый, которого они не видели; он подбежал вдоль подводы под самые лошади и ударил Платона топором в шею сзади. Платон упал в снег. Нагана уже не было у него в руке.
Гришка, семнадцатилетний, с детским ещё лицом, поднял берданку. Успел один раз выстрелить — мимо. Ему прострелили грудь с двух винтовок сразу. Он выпал с подводы мягко, почти без звука.
Дарья осталась одна.
Она сидела на санях, в собольей шубе, завёрнутая в шкуру. Не встала. Не закричала. Только повернула голову и посмотрела в сторону главаря — того, с длинной бородой, — который уже шёл к её подводе, держа винтовку у плеча.
На её лице не было страха. На её лице было то, что бывает у человека, который всё уже знает вперёд, и поэтому не торопится.
Она шепнула — Нафаилу, беззвучно, одними губами:
— Иди со мной.
Из-под соболей, из-под её левого плеча, откликнулось не словом, а знанием, прямо в голову: иду.
Мужик с бородой подошёл вплотную. Поднял винтовку. Секунду посмотрел Дарье в глаза — и в эту секунду что-то в его лице дрогнуло, как будто он на одно мгновение понял, в кого сейчас нажмёт спуск. И именно поэтому нажал быстро, не задумываясь, не отвернувшись.
Дарья опрокинулась на спину, в шкуры, на сундуки. Лицо её осталось обращено вверх, в зимнее небо, и глаза не закрылись.
Где-то рядом с её уходящим дыханием молча был Нафаил, и он смотрел, как уходит её жизнь. Когда ушла — пошёл с ней.
✦ ✦ ✦
Бандиты обобрали подводы быстро. Сняли с Дарьи шубу, с мужчин — сапоги, тулупы, нагрудные кресты. Взяли сундуки, тюки, мешки с серебром, иконы в окладах, деньги, документы — всё, что Платон копил десять лет, унесли в лес. Лошадей увели. Убитого своего бросили тут же, в снегу: брать мёртвого с собой смысла не было.
Пошёл мелкий снег.
К вечеру мимо этого места проехал мужик из ближней деревни, возвращавшийся с лесной поляны с охапкой сушняка на санях. Увидел. Перекрестился. Лошадь развернул и поехал в деревню за старостой. К ночи тела вывезли в деревню, положили в холодный амбар. К утру староста послал мальчишку в Ростов, в уездное управление. Из Ростова приехали через два дня, составили протокол, записали: «Убийство четырёх лиц, предположительно купцов, неизвестными грабителями в лесу на ростовской дороге. Документов при покойных не обнаружено. Личности не установлены». Похоронили в общей могиле на окраине Ростовского кладбища, в том же феврале, без имён, без креста.
Никто никогда не узнал, что в той подводе ехала четвёртая хозяйка деревенского чёрта Нафаила, последняя в своём роду.
И никто не узнал, что чёрт, связанный с этой душой договором, который в 1814 году подписала кровью крепостная баба Прасковья, остался при этой душе — и ушёл с ней туда, куда уходят души после смерти, ждать следующего воплощения.
Но безвинная кровь ведьмы из земли кричит. И тех пятерых, что в том ельнике её пролили, и весь их род до последнего кровного потомка — в ближайшие двадцать лет забрала земля, каждого по-своему, и никого не пощадила.
О том, как прошло столетнее ожидание Нафаила при Дарьиной душе и чем оно закончилось, — в последней, десятой части этого рассказа.
✍🏻 Продолжение следует.
Друзья ❤️, подписывайтесь на канал, чтобы мы встречались чаще. Ставьте лайки 👍 для обмена энергиями и оставляйте комментарии! 😍
📧 Электронная почта: okk.sovetnik@yandex.ru
🚑 Услуги Диагностики и Магическая помощь
👍 Отзывы и благодарности клиентов
🎓 Академия Магии Оккультного Советника
🚀 Телеграм — https://t.me/occultadvisor
Приветствую всех на моём канале «Оккультный Советник»! Меня зовут Михаил, я практикующий маг с 25-летним опытом и даром ясновидения.
Моя практика охватывает светлую и тёмную магию, работу с рунами, травами и астральной проекцией. На этом канале я делюсь интригующими случаями из своей практики, а также историями, присланными моими читателями.
Присоединяйтесь ко мне в увлекательном путешествии по загадочному миру магии и оккультизма. Давайте вместе исследовать скрытые грани реальности и постигать тайны мироздания!
© Оккультный Советник. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
