Лёка приехала в город в конце августа, когда тополиный пух уже отлетел, а жара ещё держалась. Привезла с собой чемодан, коробку с зимними сапогами и мамину икону, завёрнутую в полотенце. Мать крестила её на вокзале долго, обстоятельно, как покойника, и Лёка сердилась, потому что рядом стояли люди с чемоданами и смотрели. Ей было восемнадцать, она поступила на филологический, и впереди была совершенно другая жизнь — без огорода, без козы Фроськи, без пьяного соседа Митрича, который каждую субботу пел под окнами «Ой, мороз, мороз» до тех пор, пока жена не выходила за ним с ухватом.
Общежитие оказалось старым, гулким, с длинными коридорами, в которых пахло хлоркой и подгоревшей кашей. Комнату Лёке дали на четвёртом этаже, маленькую, с двумя кроватями, двумя тумбочками и окном, выходящим на тополь. Соседку звали Варя. Она была из Рязани, носила круглые очки, красила ногти в чёрный и на первом курсе уже знала наизусть всего Бродского. Они подружились мгновенно — так, как дружатся только в восемнадцать лет, когда хватает одной бессонной ночи с чаем и разговорами, чтобы доверить человеку всё.
✦ ✦ ✦
Костю Лёка встретила в октябре, на дне рождения однокурсника. Он учился на юридическом, был на два года старше, красивый — тёмные волосы, серые глаза, и руки такие, что Лёка, когда он впервые взял её за запястье, почувствовала, как внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как косточка в колодец. Костя был обходительный, начитанный, умел слушать. Провожал до общежития, покупал кофе, а однажды в ноябре, когда шёл мокрый снег и деревья стояли чёрные и голые, поцеловал её у подъезда. Лёка закрыла глаза, и ей показалось, что город вокруг растворился.
— Он тебе нравится? — спрашивала Варя, лёжа на кровати и болтая ногой в полосатом носке.
— Не знаю, — врала Лёка.
— Врёшь, — говорила Варя. — У тебя уши красные.
Всё шло хорошо. Так хорошо, что Лёке иногда становилось страшно — она выросла в деревне, где счастье всегда считалось вещью временной и подозрительной, и мать не раз говорила ей: «Когда всё ладно — жди беды».
Беда пришла в декабре.
✦ ✦ ✦
Костя пригласил её к себе домой — не в общежитие, а в квартиру матери, на другом конце города. Сказал: мать уехала к сестре в Тверь, вернётся только в понедельник. Лёка собиралась, как на экзамен. Варя одолжила ей свитер и серёжки, и сказала вслед: «Если что — звони, приеду на такси с монтировкой». Они обе посмеялись.
Квартира была большая, тёмная, с тяжёлыми шторами и мебелью, которая выглядела дороже всего, что Лёка видела в жизни. На стенах висели иконы в золочёных окладах, но от них почему-то не делалось спокойнее — наоборот, казалось, что тёмные лики наблюдают из углов. В прихожей стояли мужские ботинки сорок пятого размера, хотя Костя носил сорок второй. Лёка спросила — чьи. Он отмахнулся: отцовские, мать хранит, хотя отец ушёл десять лет назад.
Они сидели на кухне, пили чай. Костя смеялся, рассказывал что-то, и Лёка уже почти расслабилась, когда в прихожей лязгнул замок.
Дверь открылась, и в квартиру вошла женщина. Высокая, сухая, с тёмными, глубоко посаженными глазами и тонкими губами, сжатыми в полоску. На ней было чёрное пальто до пят, и от неё пахло чем-то сладким и тяжёлым — не духами, а чем-то другим, чему Лёка не могла подобрать названия.
— Мама? — Костя побледнел. — Ты же в Твери…
Женщина не ответила сыну. Она смотрела на Лёку. Смотрела долго, не мигая, и у Лёки от этого взгляда похолодели руки.
— Это кто? — голос был низкий, хриплый, без интонации.
— Мама, это Лёка. Я тебе рассказывал…
— Вон из моего дома.
Сказано это было тихо, почти шёпотом, но от этого шёпота у Лёки затряслись колени. Она встала, задев локтем чашку. Чай пролился на скатерть.
— Мама, подожди, — Костя тоже встал. — Ты не можешь так…
— Могу, — женщина сделала шаг к Лёке. — Деревенская шалава. Приехала в город хвостом крутить? Думала, на моего сына сядешь? На всё готовое? — голос не повышался, оставался тихим, и от этого было ещё страшнее. — Я таких, как ты, за версту чую. Мать-одиночка небось? Из колхоза? На что рассчитывала?
— Я на филологическом учусь, — зачем-то сказала Лёка. Голос не слушался.
— Учишься, — повторила женщина и усмехнулась. — Ну, учись. А к моему сыну — больше ни шагу. Ноги твоей здесь не будет.
Лёка посмотрела на Костю. Он стоял у стены и молчал. Не смотрел на неё. Разглядывал пол.
Она оделась и вышла. В подъезде её вырвало.
✦ ✦ ✦
Костя позвонил на следующий день. Сказал, что мать погорячилась, что он с ней поговорит. Потом позвонил через три дня. Сказал, что ситуация сложная, что надо подождать. Потом перестал звонить.
Лёка не плакала. Ходила на лекции, сидела в библиотеке, ужинала в столовой. Варя смотрела на неё с тревогой, но не лезла с расспросами — понимала. А через две недели после того вечера у Лёки начались головные боли.
Сначала несильные, ноющие, как будто кто-то медленно затягивал обруч на висках. Потом резче. Потом она стала просыпаться по ночам от того, что в темноте ей мерещились шаги. Тихие, аккуратные, как будто кто-то босиком ходит по линолеуму коридора и останавливается у их двери. Лёка лежала, не дыша, и слушала. Шаги стояли за дверью минуту, две — и уходили.
— Ты похудела, — сказала Варя в начале января. — И цвет лица у тебя… нехороший.
— Сессия, — сказала Лёка.
— Не сессия, — возразила Варя. — Сессия — это когда мешки под глазами. А у тебя — как будто из тебя что-то вытекает. Медленно, по капле.
Лёка отмахнулась. Но Варя была права. Ела она через силу, и всё, что съедала, словно проваливалось в пустоту — ни сытости, ни вкуса. Руки стали холодными, и никакие перчатки не помогали. По утрам, глядя в зеркало, она видела, как серым налётом затягивается кожа. Под глазами проступили тени, скулы обострились. Студенческая поликлиника прогнала её через анализы, терапевта, невролога — и не нашла ничего. «Астения», написали в карточке. «Пейте витамины». Витамины не помогали.
В конце января начались сны.
Каждую ночь — один и тот же. Лёка стоит посреди тёмной комнаты, а напротив сидит женщина в чёрном пальто и смотрит на неё. Не мигая. Молча. И с каждым новым сном женщина оказывается чуть ближе. Сначала — через всю комнату. Потом — в трёх шагах. Потом — на расстоянии вытянутой руки. И Лёка видит, что лицо у неё уже не то, которое было в квартире, — серее, суше, и губы двигаются, беззвучно произнося одно и то же слово. Какое — разобрать не получалось. Но Лёка знала, что если однажды расслышит — будет поздно.
Она стала бояться засыпать.
✦ ✦ ✦
В середине февраля Варя разбудила Лёку среди ночи. Трясла за плечо и шёпотом повторяла: «Лёка, проснись, проснись!» Лёка открыла глаза и увидела, что Варя бледная, без очков, и руки у неё дрожат.
— Ты стонала, — сказала Варя. — Не просто стонала. Ты хрипела. Как будто тебя душат. Я подошла — а у тебя на шее красные полосы. Вот, смотри.
Лёка встала, подошла к зеркалу. На горле, чуть ниже подбородка, краснели три параллельных следа — как от пальцев. Длинных, тонких пальцев.
Варя молча сняла с полки телефон и набрала номер. Разговор длился минут пять. Говорила она тихо, быстро, и Лёка слышала только отдельные слова: «плохо», «похудела», «не ест», «следы на шее». Потом положила трубку и сказала:
— Завтра едем к моей бабке.
— Варь, какая бабка, у меня сессия…
— Лёка, — Варя взяла её за руки, и голос у неё был такой, какого Лёка раньше не слышала. — У тебя не сессия. У тебя на шее пальцы. Моя бабка разбирается в таких вещах. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто — едем.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или копировании данного материала обязательно указание авторства и размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное использование публикации будет преследоваться в соответствии с действующим законодательством.
